После всего этого евреи в Иудее казались какими-то тенями, которые говорят между собой шепотом. Никто не шаркал подошвами по тротуарам. Даже дети здесь шалили вполголоса. И у них не было идиотского выражения лица от отчего-то вечно открытых ртов. Тут были генетически выведены совсем другие евреи - европейцы, а не афроазиаты Израиля. Это было общество защиты человека от наглости и техники.
***
Я издали увидел вывеску гостиницы. В ее зеркальных окнах отражались разноцветные тюльпаны на фоне отраженного в прудах закатного неба.
В пустынном скромном вестибюле я провел кредитной карточкой по прорези автомата и достал из его карманчика со звоном выпавший туда ключ от моего номера.
В лифте цвели живые пахучие розы. Длинного гостиничного коридора не было. На обычную лестничную площадку выходили четыре двери, на одной из которых я увидел нужную цифру. И сразу словно попал в средневековье затянутые голубым шелком стены, кровать в маленькой спальне, уютная небольшая гостиная, санузел и ванная с уже знакомым мне набором кнопок вместо кранов.
В платьяном шкафу висела отглаженная пижама, новые сорочки-хитоны и брюки моего размера. Кто это все тут готовит? - подумал я. - Ведь для такого сервиса нужна многочисленная прислуга из бедных слоев населения? А я как-то не заметил в Иудее "народа". Как, кстати, и элиты. Такое впечатление, что здесь обитает сплошной средний класс. Закономерный итог независмой эволюции иудейской морали, воплощенной в еврейскую социальную справедливость?Не потому ли человеку моего ненизкого здесь статуса предоставлены такие скромные, без тени помпезности аппартаменты? Или мне все эти справедливости и красивости просто кажутся, как умиляли реалии Израиля в первые месяцы, сменившись потом черт знает чем?..
После ванны и цветочного чая из заботливо приготовленного в кухне набора я вышел на балкон и снова стал осматривать город.
Нет, не Голландия, подумалось мне. Та странаплоская, а эта на лесистых холмах. Голландия, к тому же, немыслима без каналов... Ни на что известное мне по телевидению, кино и литературе, Иудея не походила. Неужели Родина, наконец?Но мне и Израиль до близкого с ним знакомства казался родиной... Между горами угадывалась та самая похожая на Днепр река, которую я с воздуха принял за морской залив. Я так и не смог вспомнить аналогичной реки такой ширины в этой части моей Сибири.
Я взял аккуратно сложенные в прозрачный конверт свежие газеты, все еще не веря, что свободно читаю на иврите. И тем более не веря, что я читаю именно новости, репортажи, мягкий еврейский юмор, а не вымученную напряженную брань слепых от ярости политических противников, грязь компроматов, злорадство, животную злобу, закомуфлированную в объективность и плохо скрытое самолюбование авторов публикаций. В иудейских газетах не было ничего, что заставляло израильских читателей ненавидеть всех и вся, не верить никому и относиться к своему народу, как к сборищу фальшивых скандалистов. Такая журналистика не оставляла места для трезвого анализа людей и событий. От нее можно было только отгородиться полным неприятием газет, радио и телевидения, вернувшись к доинформационному образу жизни...
4.
"Если у нас с тобой вдруг возникнут проблемы с инерционной рекуперацией, Ирит, - тревожно вглядывался главный конструктор в опухшее от слез и бессонной ночи лицо своей новой сотрудницы, - то мы спросим Морди по видеофону. Ваши личные отношения не имеют никакого отношения к твоей работе." "А квартира?" "Живи там, где вы жили с Морди. Если выяснится, что он не вернется к тебе и что эта квартира тебе велика, дадим другую, поменьше. Ну как? Настроение рабочее? Или начнутся стрессы?" "Не бойся, Гади... - вымученно улыбнулась Ира, - не начнутся. Я и не такое еще пережила в своей жизни. Не вернется этот, будет другой." "И прекрасно. Так что у нас с пневматикой вчера не вытанцовывалось? Почему ты решила попробовать соленоиды?" "Марк... ну, Морди как-то говорил, что этот вариант ему предложил для скоростной шагайки израильский профессор. Смотри..."
Все было для нее точно как вчера. Те же люди, тот же компьютер, те же технические решения, та же праздничная зелень за окном. Не было только омоложенного Марка, ее Марика, Морди, последнего и самого сильного в ее жизни увлечения.
В чем дело? - думала Ира. - Я же ничего не произнесла... Согласна, чуть не произнесла. Но я же женщина, мне следует прощать любые срывы! Он же сам мне это говорил и так мило все всегда немедленно прощал. Пока любил?.. Но когда разлюбить-то успел? И почему? Ведь я в жизни не была такой привлекательной!
Она без конца анализировала свои отношения, начиная с поклонения матерому полу-заграничному ученому, ставшему решительным капитаном, и кончая своим странным пренебрежением к глазастому юноше, в которого он вдруг превратился.
