Шаг за черту полностью

Таслима, я знаю, каково вам сейчас, как вас бросает то в жар, то в холод. Вы чувствуете себя то слабой и беззащитной, то сильной и непокорной. Вы ощущаете себя одинокой и покинутой, а в следующий миг вы чувствуете рядом незримое присутствие тех, за кого вы боретесь. Возможно, в самые тяжкие минуты вам покажется, что вы поступили дурно, что толпа, требующая вашей смерти, в чем-то права. Из всех своих бесов изгоните этого первым. Вы не совершили ничего дурного. Это другие дурно обходятся с вами. Вы не совершили ничего дурного, и я абсолютно убежден, что вы обретете свободу.

Октябрь 1994 года.

Бангладешская писательница Таслима Насрин вынуждена отказаться от поездки во Францию, потому что французские власти решили выдать ей визу всего на одни сутки, на том странном основании, что не могут гарантировать ее безопасность.

Это тревожная новость. Франция не может гарантировать ее безопасность? Именно Франция? Лиссабон, Стокгольм, Ставангер[189] могут гарантировать ее безопасность — а Париж не может? Министр внутренних дел Франции Шарль Паскуа склонен представляться сильным человеком; тогда почему же он расписывается в бессилии Франции? По своему опыту знаю, что в таких случаях довод «безопасности», как правило, прикрывает настоящие, более циничные мотивы. Тем из нас, кто восхищается культурой Франции, кого вдохновляет вклад Франции в дело свободы личности, представляется принципиальным, чтобы правительство Франции изменило свое решение. Франция не должна закрывать двери перед теми, кого преследуют враги свободы, Франция должна раскрыть для них объятия — не тупик для загнанного беглеца, а надежное прибежище. Я призываю господина Шарля Паскуа и правительство Франции срочно пересмотреть свое решение.

Октябрь 1995 года.

День покушения на Вильяма Нюгарда стал одним из самых горьких дней в моей жизни. (Разумеется, в его жизни это еще горший день.) Я постоянно звонил в Осло, справляясь о его состоянии, а между звонками старался внушить самому себе уверенность: он крепкий человек, спортсмен, он выживет. Но, узнав, что его жизнь вне опасности, я понял, что до того самого момента не верил, что он выживет. Затем я узнал, что «ему удастся полностью выздороветь», и всерьез задумался, не следует ли мне оставить свой всегдашний скептицизм и уверовать в чудеса. Я выступил по норвежскому телевидению с чувством такого облегчения, что даже смог пошутить. У него всегда были проблемы со спиной, сказал я, а теперь появилась проблема посерьезнее.

В последующие дни мне было не до шуток. Я не мог избавиться от мысли, что мой друг и издатель получил пули, предназначенные мне. Меня переполняли — попеременно и сразу — самые разные эмоции: гнев, беспомощность, решимость и, само собой, чувство вины. Между тем коллеги Вильяма по издательству «Ашехуг» восприняли этот вызов с великим мужеством и стойкостью. Они, не колеблясь, продолжили публикацию моей книги: даже увеличили тираж. Когда Вильям окреп настолько, что мог разговаривать по телефону, он сказал мне непривычно слабым голосом нечто необыкновенное. «Хочу, чтобы вы знали, — были его первые слова, обращенные ко мне, — как я горжусь тем, что стал издателем „Сатанинских стихов“».

Вильяму не нравится, если его называют героем, но в тот день я понял, насколько стоек он в своих убеждениях и тверд в устоях.

После выздоровления Вильям отстаивает эти убеждения в серии блестящих статей и выступлений, защищая свободу, и его негодование против тех, кто этой свободе угрожает, вызывает глубокое уважение. Читая его высказывания, я порой натыкаюсь на слова, которые меня поражают, например, когда он говорит: издатели понимают, что «Сатанинские стихи» — более «сложное» произведение, чем мои ранние романы (клянусь, мне они этого не говорили!); встречается и то, с чем я не согласен, например мнение, что литературные агенты — это «киты-убийцы» современной литературы; я-то знаю, что без самоотверженного труда моих агентов «Сатанинские стихи» не были бы опубликованы, в частности, во Франции и Испании. Но с главным в его доводах я целиком и полностью солидарен.