В свете тех воспоминаний о митинге на Хельденплатц новость о продвижении во власть Йорга Хайдера выглядит странной реминисценцией карьеры гитлероподобного главного персонажа брехтовской «Карьеры Артуро Уи, которой могло не быть», даже еще более отвратительной. В его растущей популярности я вижу поражение идеалистически настроенных молодых людей, стоявших плечом к плечу под проливным дождем.
Но недостаточно описать триумф Хайдера просто как победу зла над добром. Успех экстремистских лидеров неизбежно связан с недостатками системы, которую они искореняют. Тирания шаха в Иране породила тиранию аятолл. Вялотекущая коррупция старого атеистического Алжира вызвала к жизни Вооруженную исламскую группировку и Исламский фронт спасения. В Пакистане злоупотребления властью Наваза Шарифа позволили употреблять власть во зло его преемнику генералу Мушаррафу. Некомпетентность и коррупционность партии Индийский национальный конгресс способствовали захвату власти националистической индуистской Бхаратия джаната парти (БДП) и ее союзником Шив Сеной. Провал политики лейбористской партии подготовили почву для радикального консерватизма Тэтчер. И затянувшаяся австрийская «большая коалиция», это панибратское, междусобойное образование, настолько лишило избирателей иллюзий, что им пришлось развернуться в сторону Хайдера.
В наши дни газеты полны статей о коррумпированности сильных мира сего, и эти разоблачения — подарок для популистской демагогии хайдеровского типа. (Когда наследники покойного Беттино Кракси[234] пожимают плечами и говорят, что история с дутым фондом Коля — Миттерана — Кракси не стоит выеденного яйца, они лишь усугубляют ситуацию. Чем больше становится сходство Европы с «большой коалицией» обнаглевших партийных лидеров, для которых цель оправдывает средства, тем больше голосов получат в Европе Хайдеры.)
Как и бомбейский партийный босс Бал Теккерай, Хайдер сказал, что сам он не станет входить в правительство: насколько легче управлять через представителей и помощников, насколько меньше всего оказывается, скажем так, на виду. Но Теккерея поддерживают в основном городские бедняки, у которых практически нет никаких гражданских прав и которые никому не нужны. Хайдер, следуя политическим теориям австрийского писателя Карла Маркуса Гаусса, выкинул трюк более европейский. Как и Ле Пен во Франции или Босси[235] в Италии, он заручился поддержкой зажиточного, успешного среднего класса. Иммигрантов ненавидят не за их расовую принадлежность, считает Гаусс, а за их бедность. (Нужно воздать кое-кому должное. А именно тому политику, который придумал этот фокус и оставался у власти все 1980-е годы, убеждая тех, у кого есть работа, голосовать против тех, у кого ее нет. Политик же этот не кто иной, как лучший друг генерала Пиночета, Маргарет Тэтчер.)
«Система насквозь коррумпирована», — кричат в Германии плакаты демонстрантов, протестующих против политики Коля. Они правы. Борьба против коррупции и борьба против Йорга Хайдера — это одна и та же борьба. Европейский союз должен не только приложить силы к изгнанию из своих рядов создателей дутых фондов, но и сомкнуть ряды против таких, как Хайдер и его Партия свободы.
В финале пьесы Брехта актер, только что игравший Артуро Уи, выходит вперед и уже от своего имени обращается к публике, призывая отказаться от самоуспокоения. Уи — то есть Гитлер, — может, и мертв, напоминает он нам, но «у той суки, которая его родила, снова течка». Европейский союз должен быстро навести порядок у себя в доме, если он не хочет, чтобы история снова напомнила ему об этой необходимости, явив миру очередную инкарнацию подлого, беспородного пса.
Март 2000 года.
Амаду Диалло, черный иммигрант из Гвинеи, был застрелен в Бронксе четырьмя нью-йоркскими полицейскими, выпустившими из табельного оружия не менее сорока одной пули, — и все четверо убийц оправданы по всем пунктам обвинения по приговору суда, ошеломившего жителей Нью-Йорка и разделившего их на два лагеря.
Английский — едва ли не самый эластичный из всех языков, и значение слова «ошибка» в английском весьма широко — от «маленькой невинной оплошности» до «непростительного катастрофического проступка». Состоявшееся на этой неделе в Олбани, штат Нью-Йорк, судебное разбирательство по делу Амаду Диалло растянуло смысл этого слова еще больше.
