Толян почувствовал, как внутри скручивается тугой узел боли и сострадания. Он и правда был счастливым ребёнком. Самое главное, он был любим. У него были папа и мама. Он рос в ласки, любви и тепле. Он всегда мог прижаться к добрым рукам мамы, положить головку ей на грудь и, закрыв глаза, уснуть, зная, что когда проснётся, мама будет рядом. Он мог опереться на отца, который пусть и лупил непослушное дитя ремнём по заднице и ставил это дитя в угол, но всегда мог наставить на верный путь, рассказать что правильно, а что нет, что можно, а что нельзя, для чего эта штучка, а куда пихается вот эта. Сейчас Толяну казалось, что у него в жизни было самое главное и самое большое счастье – это любящие родители. Которые не отказались от него, которые не бросили его, для которых он тоже был главным счастьем.
Он всегда задавал вопрос: что же сделали дети, чтобы заслужить такое наказание – быть брошенными родителями? Сейчас он задумался об этом на полном серьёзе. А что если те наказания за то, что кто-то не прошёл наказание здесь? Или же в мире живых свои правила, за которые отвечают другие ангелы? Или быть может те взрослые, что бросают своих детей, это те, которые купили себе проходной билет в другую жизнь, не отбывая срок, например, вот тут? Насколько важно найти ответы на эти вопросы, Толян сейчас не мог сказать, хоть и старался. Но всегда хотел понять, за что одни люди бросают других людей, которые ещё толком не узнали жизнь?
– Ма-ма, – донеслось из ямы. По телу пробежала стая мурашек. Толяну стало ещё холоднее.
Крепче сжав косу, Толян прошёл вперёд. Оказавшись в толпе, которую составляли как женщины, так и мужчины, Толян заглянул в лица некоторых. Слёзы бежали по щекам крупными каплями, Толяну подумалось, что так плачут только дети. Невинные слёзы детей, когда коленку разбил или мама конфету не купила, или вон ту игрушку, которую он по неизвестной причине так сильно захотел, а папа сказал, что не купит, потому что Толя плохо себя вёл. Или потому что по заднице прошёлся отцовский ремень, или потому что дед уши надрал, за то, что Толька щипал смородину у вредного соседа деды Пети, просунув ручку между полусгнившими дощечками забора…
А как плакали дети, которых бросили? Которые выросли в детских домах или интернатах? Какими слезами плакали они?
– Обстоятельства, – вдруг тихо сказала шедшая рядом с ним женщина. – То были только обстоятельства.
Толян посмотрел на неё, а она посмотрела на него. Будто найдя собеседника, нервно улыбнулась сквозь слёзы, крепко прижимая к груди голого, пузатого пупса. Яркие, искусственные голубые глаза куклы смотрели вверх, будто там была не тьма, а яркое синее небо. Он будто видел, как вдалеке, оставляя белоснежный след, летел самолёт, а чуть ниже, птица. И это было так увлекательно, так интересно…
– Меня вынудили обстоятельства, – продолжала женщина. – Я не хотела. Я ни в чём не виновата. Не виновата… Меня заставили. Я его не бросала… – и громко зарыдала.
В этот момент они оказались у обрыва и что-то заставило её оторвать пупса от груди и, вытянув руки вперёд, отпустить куклу. Женщина зарыдала ещё громче, потом отвернулась и пошла прочь. Рядом в пропасть скидывали куклы другие, они тоже плакали, кто-то даже просил прощение, кто-то молча разворачивался и уходил, чтобы вновь вернуться сюда уже через некоторое время.
– Ма-ма, – говорили из ямы неясные, искусственные голоса. Они лежали огромной кучей, которая никогда не заполнит эту бездонную пропасть, потому что людей, что сейчас бросают и будут бросать своих детей – всегда много. Они не иссякнут, не исчезнут. Как впрочем, и те, кто разрушают свои дома или изменяют супругам. Это бесконечный цикл. Круговорот.
Но Толян понимал и знал, что обстоятельства существуют. Причины, побудившие совершить то или иное преступление. Но так ли надо искать оправдания тем, кто совершает такие поступки? Можно ли вынести щадящий приговор, ограничится штрафом в пару тысяч рублей за то, что когда-то смелости, сил и любви не хватило, чтобы оставить ребёнка себе и позволить ему вырасти пусть не в полной семье, но хотя бы при матери или же при отце?
Да хрен его знает?!
Толяну это всё надоело. У него не было семьи. У него и дома-то не было. Лишь та квартирка, что купили когда-то ему родители. Он и с женщиной-то толком и не жил. Вот с Ладушкой – сучкой – пару лет и всё. До этого были лишь мимолётные встречи, какие-то недосвидания. Редкие связи на стороне, по молодости. И детей у него тоже не было. Не сложилось. Не получилось. Просто прошло мимо.
Толян отвернулся от пропасти и пошёл к стене, той самой, что явилась перед ним в первый раз. Она стояла на том самом месте, где и была. Исчез конвейер, потом мойщики обуви. Наверное исчезнет и пропасть, однако стена останется! Как и холод. Толян прикоснулся к шершавой поверхности. Тут стена была прямая, без выбоин и остроконечных пиков, без бугров и дыр. Просто шершавая. Так сильно похожая на его жизнь. Скучная, однотипная, тоскливая. Серая.
