Победитель Букеровской премии 2020 года. Роман такой сокрушительной силы, настолько пронзительный и настоящий, что своей болезненной искренностью влюбил в себя тысячи читателей. Эта душераздирающая история о безусловной детской любви. А еще от зависимости, о стране, которую разъедает безработица, и о том, как сложно стать своим в обществе, от которого ты хоть на крупицу отличаешься.В 90-е годы, когда Шотландия захлебывается в бедности и безработице, Агнес Бейн мечтает о чем-то большем. Она листает модные каталоги, красится «просто так» и считает, что она слишком красива для того, чтобы работать.А еще Агнес любит выпить. И побольше.Эта история принадлежит ее сыну Шагги, для которого Агнес, несмотря ни на что, остается главным в жизни человеком. Это история о любви, незамутненной, безусловной, настоящей, о зависимости, разрушающей семью изнутри и о мальчике, который отчаянно хотел быть просто нормальным. Жаль, что самые искренние детские мечты часто остаются несбывшимися.Агнес Бейн, когда выпьет, спит крепко. Малыш Шагги ставит на ей на тумбочку четыре кружки. Вода – утихомирить похмелье. Молоко – успокоить желудок. Остатки выдохшегося стаута – снять напряжение в костях. Отбеливатель для зубов – освежить дыхание. Его он на всякий случай подписывает: «Не пить, ОПАСНО».Шагги всего лишь лет восемь, но он уже понимает: он изо всех сил хочет помогать матери и быть как все, «нормальным мальчишкой». А жизнь как назло часто несправедлива к самым искренним детским мечтам.В книге присутствует нецензурная брань!
Моей матери А. Е. Д. посвящается
Douglas Stuart
Shuggie Bain
Copyright © 2020 by Douglas Stuart
День был серый. В это утро разум покинул его и оставил тело блуждать внизу. Под флуоресцентными лампами порожнее тело апатично выполняло рутинные действия, тогда как его душа витала над проходами и думала только о завтрашнем дне. Завтра – вот чего стоило ждать с таким нетерпением.
Шагги[1] методично готовился к своей смене. Все маслянистые осадки из кастрюль были слиты в чистые подносы. Кромки протерты от брызг, которые быстро буреют и уничтожают иллюзию свежести. Ломтики окорока красиво разложены на тарелке и украшены искусственными цветочками петрушки, оливки развернуты так, чтобы вязкий сок стекал, словно слизь, на их зеленую кожуру.
Энн Макги имела наглость позвонить этим утром и снова сказаться больной, оставив его один на один с неблагодарной задачей обслуживать его прилавок деликатесов и ее гриль-бар. Ни один день не начинался хорошо, если тебе предстояло прожарить шесть дюжин сырых курочек, а сегодня – надо же, чтобы именно сегодня – все это лишало его сны наяву сладости.
Он нанизал всех холодных, мертвых птиц на промышленные шампуры и аккуратно установил в ряд. Они лежали там, словно безголовые младенцы, со щетинистыми крылышками, скрещенными на их маленьких жирных грудках. Было время, когда он возгордился бы таким порядком. Вообще-то пронзить пупырчатую розовую плоть не составляло труда. Сложнее было сопротивляться желанию сделать то же самое с покупателями. Они прижимались к горячему стеклу и внимательно разглядывали каждое тельце. Они выбирали только лучших птиц, не давая себе отчета в том, что выращивание по методу «клеточной батареи» обеспечивает полную одинаковость продукта. Шагги стоял, пожевывая щеку задними зубами, и позволял себе реагировать на их нерешительность натянутой улыбкой. А потом пантомима начиналась по-настоящему. «Дай-ка мне сегодня три грудки, пять ножек и тока одно крылышко, сынок».
Он молился, чтобы господь дал ему силы. Почему больше никто не покупает целую курицу? Он поднимал тушку длинной вилкой, стараясь не прикасаться к птице своими руками в перчатках, потом аккуратно, оставляя шкурку, разрезал тушку поварскими ножницами. Он чувствовал себя полным идиотом, когда стоял, освещаемый огнем жаровни. Голова потела под сеточкой для волос, рукам не хватало силы, чтобы искусно разрезать спинку тупыми ножницами. Он слегка горбился, чтобы наилучшим образом направить свои спинные мышцы на помощь запястьям, и все время улыбался.
Если же ему сильно не везло, курочка соскальзывала со щипцов и шлепалась на грязный пол. В таком случае ему приходилось делать виноватое лицо и доставать другую птицу, но грязная тушка у него никогда не пропадала. Когда женщина отворачивалась, он возвращал птицу с пола к ее сестрам под жаркий желтый свет. Он вполне себе верил в необходимость соблюдения гигиены, но эти маленькие частные победы помогали ему выпустить пар. Большинство критиканствующих мужеподобных домохозяек, покупавших у него провизию, заслуживали нахлобучки. Его загривок покрывался краской, когда они свысока смотрели на него. В особенно плохие дни он напихивал в тарамасалату[2] самые разные виды своих телесных выделений. Он продавал это буржуазное говно в огромных количествах.
