Сквозь слезы, которые опять наворачиваются на глаза, я говорю сыну:
— Я ошибалась, Кейд. Я все время ошибалась. Жизнь — справедлива, только иногда таковой не кажется. И Господь тоже справедлив, хотя должна признать, что ему приходится каждый день делать очень сложный выбор. — Я крепче прижимаю его к себе, пока он в конце концов ни начинает сопротивляться.
— Возможно, ты права, — произносит он. — Потому что он наконец нашел донора для Энн. — Он замолкает и вздыхает: — Но вряд ли семья этого парня считает, что жизнь справедлива.
Он садится прямо, разворачивается ко мне лицом.
— О чем ты говоришь?
— Я ходил вниз посмотреть, кого на «скорой» привезут в реанимацию. Я видел, как привезли мертвое тело и сказали, что он донор.
— А ты уверен, что они сказали «донор», а не «умерший»?
— Угу.
Мое волнение зашкаливает!
— Кейд, но это не значит, что любой донор органов окажется генетически подходящим для Энн.
— Но было бы круто, да?
Я смотрю на Энн, потом на Бри.
— Да. Круче не бывает. Но не теряй надежды, малыш.
— Знаю, мама. Но я почему-то уверен. После того как мертвого парня увезли, я поднялся наверх, проходил мимо медсестер, собравшихся у поста, и подслушал их разговоры. Кто-то упомянул имя Энн, сказали, что они получили подходящее сердце.
Я не могу дышать.
— Кейд, ты уверен?
Он кивает.
— Готов спорить, они придут с минуты на минуту.
Мое сердце подпрыгивает, когда через тридцать секунд открывается дверь. Только это не медсестра и не врач. Приходит Делл.
— Слава Богу, ты вернулся, — говорит он одновременно и взволнованно, и облегченно. Глаза горят. — Вы, ребята, никогда мне не поверите…
Мое лицо тут же становится мокрым от слез невероятного счастья.
— Нашли сердце, — говорю я.
— Откуда ты знаешь?
Я крепко-крепко прижимаю к себе Кейда.
— У меня свои источники информации.
Я перевожу взгляд с Делла на Энн, наконец на Бри — милую, драгоценную, переломанную Бри.
Я помню, как врач сидел на стуле у моей кровати, еще весной, когда впервые мне сообщили, что нужна пересадка. Он сказал, что страх — естественное чувство, что мне может быть даже неуютно от того, что в моей груди будет биться чужое сердце. Но он мне пообещал, не называя конкретных дат, что, как только у меня появится новое сердце, я не почувствую разницы.
Врач ошибался.
Когда три дня назад я пришла в себя после операции, первое, что ощутила, — это тяжесть. Не то чтобы тяжесть сердца. Весило оно столько же. Скорее тяжесть на душе: каждое биение сердце напоминало мне о том, что закончилась чья-то жизнь, а в моей жизни произошло что-то вроде перезагрузки.
Да, я чувствую себя иначе. Чувствую смирение и счастье, временами грусть и вину.
Только сегодня я узнала, что парню, который «отдал» мне свое сердце, было чуть больше двадцати. Ни жены, ни детей… Хотя бы это хорошо. Наверное. Он ехал на мотоцикле по какой-то проселочной дороге, когда машину, за рулем которой была девочка-подросток, занесло на дороге, и она сбила едущий впереди мотоцикл. По всей видимости, Кейд видел, как в больницу доставили обоих. Девушка еще в тяжелом состоянии, но ходят слухи, что она поправится.
А вот состояние Бри остается под вопросом. Мы до сих пор лежим с ней в одной палате, поэтому я могу быть рядом с ней, но она до сих пор не очнулась. Врачи уверяют, что гематома в ее голове значительно уменьшилась. Если Бри все еще «с нами», вскоре мы должны увидеть прогресс.
Мама с папой кажутся измученными, но я не могу их винить. Они чрезвычайно счастливы, что я иду на поправку, но до смерти тревожатся за сестру. Смех и слезы — вот как можно в двух словах охарактеризовать каждое мгновение, проведенное в этой палате.
После ужина мама отвозит Кейда домой, чтобы хорошенько выспаться. Папа хочет ненадолго задержаться.
— Ты как? Держишься? — спрашивает он, когда они уходят.
— Ты же сам видишь… я в порядке.
— Я хочу, чтобы ты мне доверяла, Энн. О чем ты думаешь? Сегодня у тебя часто меняется настроение.
— И не только у меня, — замечаю я.
Он улыбается и кивает, потом смотрит на Бри и на все ее приборы и мониторы.
— Ты права. Наверное, у всех нас.
Я минуту наблюдаю, как вздымается и опускается грудная клетка Бри. Опять вздымается. И опускается.
— Если честно… кое о чем думаю.
Он присаживается поближе.
— Я весь внимание.
— Я тут размышляла об игре «Шаги навстречу». Вы с мамой продолжаете играть?
С улыбкой он достает из заднего кармана маленький блокнотик.
— На этой неделе у нас были другие заботы, поэтому мы перестали вести подсчет — по крайней мере, я перестал. Но после того как мы уладим все вопросы с вами, девчонки, мне бы очень хотелось начать заново.
— А если Бри не поправится?
— Поправится.
— А вдруг нет?
— Тогда мы все равно продолжим играть. Я не хочу, чтобы между нами с мамой опять возникла стена.
