Шаги навстречу полностью

Через несколько минут бурлящая вода прилива вновь щекочет мне лодыжки и смывает сердце сердец.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? — спрашиваю я у океана. Или у Господа. У кого-то.

Океан не отвечает. Волны продолжают накатывать и отходить, лаская песок. И тем не менее, когда мои ноги синеют от холода, каждая новая волна является страшным напоминанием о том, что я уже знаю. Ущербные сердца долго не живут.

— Эй, бродяга. Мы уже хотели вызывать спасателей, — шутит мама, когда я наконец-то возвращаюсь с пляжа через заднюю дверь. Она стоит у плиты, помешивая спагетти в кастрюле. Сделав неглубокий реверанс, она интересуется: — Что скажешь о моем фартуке? Он висел в кладовке и так и просил, чтобы его надели.

Фартук похож на дандженесского краба-переростка[5]. Основная часть — это панцирь, черные глаза-бусинки смотрят маме на подбородок, колючие лапки-завязки обхватывают ее вокруг талии, а две гигантские клешни соединяются на шее, чтобы удерживать фартук на теле.

— От него… тошно, — отвечаю я.

— В данном случае это хорошо или плохо?

Я смеюсь:

— Посмотри еще раз на то, что на тебе надето, а потом сама скажешь.

— Я почти уже все приготовила, но в кладовой висит еще фартук с лобстером, если хочешь — примерь.

— Нет, мне и так хорошо.

Она подмигивает и продолжает перемешивать вермишель.

— Ты Энн не видела?

— Наверное, отдыхает наверху.

Когда я миную гостиную, Кейд с папой поглощены игрой в нарды.

— Добро пожаловать домой, — приветствует папа, пока я не дошла до лестницы цвета морской волны.

— Привет, — отвечаю я, не останавливаясь.

На площадку второго этажа выходят три двери. Слева дверь в спальню, дверь прямо ведет на чердак, дверь справа — в «девичью» комнату. Я поворачиваю ручку двери вправо и аккуратно толкаю.

Энн лежит на спине на нижней койке. В руке — ручка, она как раз что-то пишет на деревянной планке у нее в изголовье. Когда она слышит звук открываемой двери, тут же роняет ручку и делает вид, что не занималась ничем предосудительным. Но когда видит, что это всего лишь я, расслабляется и робко улыбается мне:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я. — Ну… как дела?

— Отлично.

— Кейд уже извинился?

— За что?

Она шутит?

— Как же! За свои слова на пляже.

Она на мгновение задумывается.

— Он говорил правду. Я просто тогда не хотела ее слышать. — Энн умолкает. — Просто это так… непонятно.

— Что именно?

— Вся эта пересадка. Ну, понимаешь, ведь кто-то другой должен умереть. Я пытаюсь не думать об этом, потому что иногда не уверена, что хочу, чтобы внутри меня билось чье-то сердце.

Я киваю, делая вид, что понимаю, хотя мне не дано понять, каково ей.

— А что ты писала на кровати?

Она улыбается:

— Когда мы ушли, я наблюдала за тобой на пляже. — В комнате два окна, она указывает на то, что выходит на пляж. На подоконнике лежит бинокль Кейда.

— Ты шпионила за мной! И что же ты хотела увидеть?

Энн отодвигается, чтобы я могла прочитать. Когда я вижу, что она нарисовала, тяжело сглатываю. На клееной фанере кривое, неровное красное сердечко, а вокруг него — сердце побольше.

— Сердце в сердце, — мрачно говорит она, — потому что, нравится мне это или нет, во мне, может быть, будет биться чужое сердце.

— Может быть?

— Точно будет, — исправляется она.

— Очень клёво, Энн. Будешь рисовать еще?

— Да, но не сегодня. Я буду добавлять по одному сердечку каждый прожитый здесь день, как круги на стволе дерева. Сердце будет расти с каждым днем, пока я не получу новое.

— Круто, — опять хвалю я, глубоко потрясенная тем, что все-таки кое на что ее вдохновила.

Она поворачивает голову на подушке в мою сторону:

— Но я все равно не в восторге от того, что приходится делить с тобой комнату.

— Взаимно.

— Отлично, — смеется она. — Просто хотела внести ясность. — Энн смотрит на расположенную сверху койку. Пальцем она проводит по внешнему сердцу, а потом неожиданно спрашивает: — Ты думаешь, я зануда?

Вопрос застает меня врасплох. Конечно, я считаю ее занудой. Как и все остальные.

— А… а почему ты спрашиваешь?

— Из-за тех слов, что вы написали и выставили в окно машины на всеобщее обозрение. Вы с Кейдом оба полагаете, что я неудачница, да?

— Это Кейд написал о поцелуе.

— Но ты ведь тоже считаешь меня неудачницей.

— Не все время.

— Что ж, это большое, жирное «да». — В ее голосе звучит нешуточная печаль. — Я неудачница, да?

Держу рот на замке, решив, что это риторический вопрос.

Энн поднимает палец и опять проводит по сердцу, на сей раз медленнее.

— Может быть, я смогу измениться, — решительно заявляет она, а потом менее уверенно шепчет: — А может быть, нет.

Солнце еще не успевает выглянуть из-за прибрежной гряды, как папа вваливается в нашу спальню и спрашивает, не желаем ли мы отправиться с ним и мамой в строительный гипермаркет.

Я потираю глаза, смотрю на часы: двадцать минут восьмого утра.

— А зачем так рано?

— Вечером я уезжаю в Портленд, поэтому хочу сразу приступить к делу. И маме кое-что нужно: краска и всякое такое — чтобы она могла начать приводить этот дом в порядок. Кто хочет с нами?