— Не хочешь мне объяснить, — осмеливаюсь начать разговор, — почему ты злишься? В чем я на сей раз провинился?
Она продолжает делать вид, что поглощена книгой. Даже головы не поднимает.
— Я не сержусь.
— Нет, сердишься. Ты дуешься. Ты всегда так поступаешь, когда я делаю что-то не так.
— Ты сам должен знать ответ на свой вопрос. Почему ты не думаешь об этом…
Я какое-то время жду, чтобы понять, не даст ли она мне какую-либо подсказку. Она не дает.
— Значит, не скажешь?
Очередное молчание. Потом она отрывается от книги и смотрит на меня:
— Ты знаешь, сколько времени я готовила этот ужин? Три часа! Я целый день простояла на кухне, чтобы вас накормить. Я сегодня собиралась начать разбирать бабушкину комнату, но у меня не хватило на это времени, потому что хотела угостить вас вкусным ужином, когда ты приедешь.
— И я это оценил.
— Неправда! Вот в том-то все и дело. Ты даже не поблагодарил меня! Будь твоя воля, мы бы выбросили деньги на пиццу. Я приготовила куриную запеканку с брокколи, Делл, твое любимое блюдо — а ты не только не поблагодарил за него, но даже не сказал, вкусное ли оно. А потом ты отправляешься играть с детьми, и никто даже не заикнулся о том, чтобы помочь мне убрать на кухне. Вы все уселись на пятую точку и ждали, пока я приду, хотя мы могли бы начать игру намного раньше, если бы вам пришло в голову немного мне помочь.
— Следовало бы сказать, что тебе нужна помощь.
— Ничего я не должна говорить! Мне
— Отлично. Прости. Я должен был тебя поблагодарить. И помочь. И за все остальное, что я не сделал, прости.
— Не нужно со мной умничать. Очень некрасиво.
— Не волнуйся, сейчас я не пытаюсь красоваться.
Я знаю, что мои последние слова ранят… но они и должны ранить.
Я совсем не удивляюсь, когда она начинает плакать. Несколько минут я молча жду, когда она выплачется. Наконец она вытирает глаза и говорит:
— В тот вечер, когда ты уехал, Бри так волновалась из-за нас, что посреди ночи пришла ко мне и спросила, люблю ли я тебя.
— И что ты ей ответила?
— А ты как думаешь?
Я знаю, что это провокационный вопрос, поэтому предпочитаю не отвечать.
— А ты, Делл? Если бы она спросила, любишь ли ты меня?
— Я люблю тебя, — просто отвечаю я. — Даже если ты меня не любишь, я продолжаю тебя любить.
— Это не так.
— Откуда тебе знать? Если говорю «люблю», значит, так и есть.
— Слова сами по себе ничего не значат. Когда я разговаривала с Бри, меня осенило, что мы больше друг друга не любим. Раньше любили. Я имею в виду — по-настоящему любили друг друга, неистово. И мне кажется, что мы до сих пор
— Если честно, я даже не понимаю, о чем ты говоришь.
— Если бы любил, понимал бы.
— Нет, люблю!
— В таком случае покажи это, Делл. Это все, что мне нужно.
— Да, но это улица с двухсторонним движением, — зло отвечаю я. — Что посеешь, то и пожнешь. — Я ненадолго замолкаю, не зная, что теперь сказать.
Вчера приехал папа и пообещал, что погода станет лучше.
Ошибся.
Как и всю неделю, продолжает лить дождь. Я уже сыт по горло этим дождем. Мне хочется запускать воздушных змеев, строить замки из песка и кормить чаек, а я сижу в четырех стенах, ничего не делаю, только борюсь с помехами в телевизоре.
Неужели и в Портленде идет дождь? Готов спорить, что нет. У моих друзей, наверное, самое лучшее в жизни лето, а я изнываю здесь от безделья.
После обеда родители отвозят нас опять к бабушке Грейс. Я нечасто бывал со стариками, возможно, поэтому ошибаюсь, но, по-моему, она плохо себя чувствует. Кажется такой слабой, как будто малейшее движение может ее сломать. Такая досада! Нам, детям, всегда было клёво с ней. А сейчас такое впечатление, что она где-то в другом мире, если вы понимаете, о чем я. Как будто в неизвестности, ждет, когда что-то случится.
Печально… Бабушка Грейс, наверное, и хотела бы умереть, но Энн этого не хочет и не заслуживает. Я не понимаю, почему бабушке отмерено жить так долго, а моя сестра может завтра умереть.
