Он обнимал ее в темноте, неподвижную и теплую, и через некоторое время ему стало казаться, что у него в объятиях ничего нет; так бывает, когда затекшая рука или нога теряет всякую связь с телом, на какие-то мгновения перестает слушаться и не дает о себе знать. Сэра была рядом, он ее обнимал, но не чувствовал; умом он понимал, что она существует отдельно от него, сама по себе, но в то же время она стала расслабленной частью его самого, утратившей все отличительные признаки, такие как бледная кожа, белый шрам, темный наряд, черные волосы – все это сравнялось, слилось воедино и в результате превратилось в прозрачное, невидимое… ничто.
Наконец Сэра зашевелилась, быстро поцеловала его в лоб и села, спустив ноги на пол.
– Полегчало. – Она принялась разглядывать его в потемках, а он и до этого не спускал с нее глаз. – Домой пора, – продолжала она. – Можешь вызвать такси? Вставай, надо спускаться вниз.
– Надо, – улыбнулся он.
Когда он щелкнул выключателем, свет показался невыносимо ярким. Сэра зевнула и почесала голову, еще сильнее растрепав прическу.
По телефону, стоявшему в коридоре, он вызвал такси, сказав диспетчеру, что ехать нужно в Айлингтон.
– А тебе в каком направлении? – спросила она. – Могу подвезти до Айлингтона, а ты потом на той же машине поедешь дальше, идет?
Гости слегка утихомирились, но большинство не спешило расходиться. На диване в прихожей спала в обнимку парочка панков – парень с девчонкой. Грэм пожал плечами:
– Мне от Айлингтона недалеко.
Мог ли он надеяться на приглашение? Наверное, нет. Сэра, похоже, огорчилась:
– Прости, но я даже не смогу тебя пригласить в дом.
Грэм ни на что не рассчитывал, но по телу пробежала ломота.
– Ничего страшного, – бодро ответил он, – от Айлингтона мне совсем близко; заплатим по счетчику пополам.
Она не позволила ему заплатить половину, да он и не настаивал. Они свернули в тихий тупичок, где стоял ее дом, и отпустили машину. Разъезжать на такси было ему не по карману. Сэра посмотрела на огромный мотоцикл «БМВ», стоявший у тротуара, а потом вверх, на темный ряд высоких домов. В желтоватом свете она стала похожа на привидение.
– Сегодня я только и делаю, что прошу у тебя прощения, – сказала она, подходя к нему совсем близко. Грэм лишь пожал плечами. Прощальный поцелуй? На это не осталось ни малейшей надежды. – Жаль, что не могу тебя пригласить.
– Что ж поделаешь, – улыбнулся он, выдохнув облачко пара.
– Спасибо тебе, Грэм. Ты меня не покинул. Я такая зануда. Прощаешь меня? Ведь я не всегда такая.
– За что мне тебя прощать? Все было здорово.
В ответ она негромко посмеялась. Он снова пожал плечами и обреченно улыбнулся. Ее рука в перчатке легла ему на шею.
– Ты замечательный, – сказала Сэра, приблизила к нему лицо и коснулась его губ своими – мягкими, теплыми и влажными; это было прекраснее любого поцелуя, прекраснее первого в жизни настоящего поцелуя; у него поплыло перед глазами.
Грэм растерялся. Он чуть приоткрыл рот, и ее язык на мгновение коснулся его верхней губы; она быстро поцеловала его в щеку, повернулась и пошла к подъезду, нащупывая ключ в маленьком кошельке, извлеченном из кармана потертой шубки.
– Мы еще увидимся? – хрипло выговорил он.
– Непременно, – подтвердила она как само собой разумеющееся.
Ключ скользнул в скважину; дверь отворилась.
– Я даже не помню, какой тут номер телефона. Спроси у Слейтера. Чао.
Последнюю фразу она произнесла шепотом, задержавшись у распахнутой двери. Дверь бесшумно закрылась. Где-то наверху вспыхнул свет – и тут же погас.
Потом он пять часов добирался пешком до Лейтона, где снимал комнату. Его пробирал холод; к тому же начался мелкий дождь, вскоре сменившийся мокрым снегом, но ему все было нипочем. Этот поцелуй! Это ее «непременно»!
Тот незабываемый ночной поход можно было воспевать в стихах. Такое не забывается. В один прекрасный день, точнее, в одну прекрасную ночь он собирался повторить этот путь, чтобы отдать дань воспоминаниям. В один прекрасный день, когда они уже станут жить вместе, когда у него будет завидная работа, собственный дом и машина, когда такси перестанет казаться недоступной роскошью и больше не будет нужды стаптывать ноги, он все-таки пройдет той же дорогой в благодарность судьбе за этот вечер и попытается восстановить в памяти ощущение восторженной неопределенности этого предрассветного марша.
По истечении без малого шести месяцев, в жаркий летний день он явственно помнил, как зимний воздух пощипывал его за щеки, как деревенели на холодном ветру уши, как он ни с того ни с сего начинал хохотать, как руки сами собой тянулись к сумрачно-оранжевому небу.
Теперь об этом вспоминалось с улыбкой. У него было достаточно времени, чтобы обо всем поразмыслить, чтобы привыкнуть к этому странному восторженному состоянию. Оно устоялось. Он до сих пор не до конца верил в происходящее, точнее, не до конца верил, что такое происходит именно с ним, что он не устоял против такого, в сущности, обычного, почти банального чувства. Но так оно и было – этого он никоим образом не мог отрицать.
