Что тут еще оставалось делать Филиппову? Он максимально ровным и спокойным тоном, предупредив о шокирующем содержании своего рассказа, поведал бедному Гилевичу страшные подробности убийства. К счастью, новых приступов рыдания эта повесть не вызвала, Константин Серафимович лишь сжимал побелевшие губы и время от времени закусывал нижнюю. В конце же рассказа он решительно поднялся, спрятал платок, застегнул пуговицы пиджака и сказал сквозь зубы:
– Ведите! Я узнаю брата в любом обличии.
Проводив Константина Гилевича после опознания трупа до выхода, Владимир Гаврилович, придержав дверь, с удивлением обнаружил, что дождь, казавшийся еще пару часов назад бесконечным, уже куда-то унесло, облака прохудились множеством ярко-синих прорех, в которые время от времени выглядывало солнце. Похвалив себя за то, что перед походом в холодный подвал к доктору Кушниру догадался надеть пальто, Филиппов вышел на улицу, перепрыгивая через струящиеся по улице мутные потоки, пересек проезжую часть, остановился на середине мостика, закурил.
Старший Гилевич младшего узнал мгновенно, снова разрыдался над обезглавленным телом, еле сдержал рвотные позывы при виде обожженной головы и отпросился хлопотать по поводу похорон, пообещав зайти завтра за заключением о смерти. Увы, ни деловых контактов брата, ни его сотрудников Константин Гилевич не знал. А значит, единственной возможностью кроме всероссийского розыска была тоненькая московская ниточка, находящаяся в руках Аркадия Францевича.
Докурив папиросу, Владимир Гаврилович снова изучающе поднял взор к небу. Многочисленные ясные проплешины ширились, лучи неумолимо ползущего к горизонту солнца из последних сил рвали ненастные тучи, высушивали их из грязно-серых портянок в белоснежную пуховую пряжу, прохладный ветер с залива загонял их куда-то за Охту, обещая к закату и вовсе очистить небосвод.
Филиппов перешел канал, неспешно, в полчаса, дошел до Юсуповского сада, с удовольствием вдыхая насыщенный озоном холодный октябрьский воздух. Несмотря на ливший совсем недавно дождь, свободных скамеек в саду оказалось немного. Перчаткой смахнув с одной из них не успевшие высохнуть капли и пару желтых листьев, Владимир Гаврилович с удобством расположился, откинувшись на спинку. В успокоившемся прудике отражалось почти уже ясное небо. Как удивительно, неожиданно подумалось Филиппову, что только в октябре бывает такое синее небо. Не белое, как в июле, и не фиолетово-серое, как в феврале, а васильково-синее, будто неумело нарисованное гуашью гимназистом-второклассником, который еще не умеет смешивать краски и отображать оттенки.
Владимир Гаврилович прикрыл глаза, прислушался к голосу большого города. Справа, на Садовой, тренькнул трамвай, взвизгнул стальными колесами, увозя своих пассажиров в сторону Невского. Где-то слева женский голос уговаривал какого-то Николеньку не бегать за голубями по лужам, угрожая немедленным завершением прогулки и потенциальной жалобой папеньке. Невидимый Николенька заливисто хохотал и, судя по хлопанью птичьих крыльев, угроз не пугался. С Фонтанки донесся приглушенный деревьями и расстоянием пароходный гудок. То спокойные, то истеричные, но в целом мирные звуки повседневной жизни. Кто там плывет на этом пароходике? Кем-то вырастет озорной Николенька? Что за публика едет в том трамвае? Может, качается там сейчас, держась за поручень и прижимая второй рукой бумажник, тот самый безымянный «секретарь» покойного Андрея Гилевича, оберегая от карманников так страшно заработанные деньги? Или проигрывает их сейчас у «Доминика» на бильярде какому-нибудь шулеру под кулебяку, раззадоривая себя старым «Мартелем» и нервно поглядывая на циферблат на запястье.
– Владимир Гаврилович! – Кто-то осторожно тронул его за плечо.
Филиппов вскинулся, захлопал сонно глазами, щурясь на отблески отражающегося в окнах домов предзакатного порыжевшего солнца. Перед ним стоял ротмистр Кунцевич, терпеливо дожидаясь, пока шеф проморгается.
– Господи, Роман Сергеевич, голубчик, как вы меня здесь разыскали? – поднялся с лавки Владимир Гаврилович.
– Несложно, – пожал плечами в ответ Кунцевич. – Вас же городовые в лицо знают. А отсюда до Офицерской всего трое городовых.
– Однако, – удивленно покачал головой Филиппов, но развивать тему не стал. – Что случилось?
– Звонили из Москвы, господин Кошко. Очень возбужденный, требовал вас немедленно разыскать.
К телефонному рожку прильнули вместе с ротмистром – благо голос Аркадия Францевича гремел так, будто тот не находился за семьсот верст от слушателей, а вещал из соседнего кабинета.
– Вы представляете, меня как громом ударило! Лебедев! Студент! Киев! Мыльница еще эта самая! Вы говорили, на ней монограмма была. Что именно, Владимир Гаврилович?
– Литера «А», голубчик. Только вы уж не скачите, успокойтесь, а то я совершенно ничего не понимаю.
