Лебедь криво усмехнулся, шагнул к жене, замахнулся. Та вскинула руки, заслоняясь, но удара не последовало. Лебедь еще раз хмыкнул, опустил кулак. Но стоило Альбинке тоже уронить облегченно руки, как муж без замаха, вроде несильно, открытой ладонью, но резко, по-уличному вдарил по бледной щеке. Женщина пошатнулась, опрокинула машинку. Та с грохотом рухнула на пол.
– Где ночью шлялась, тварина? – Лебедь ударил жену по второй щеке.
Та повалилась на колени, запричитала:
– У девок я спала, на полу, ей-богу, сам спроси!
– Не бреши! – заорал Лебедь, уже не сдерживаясь. – Я, как проснулся, не видал ни тебя, ни девок! – И он так же, не размахиваясь, пнул жену в живот разутой ногой.
Женщина охнула, захватала ртом воздух, попыталась заползти под стол, спрятаться, но Лебедь ухватил ее за волосы, вытащил на пустое место и, уже не сдерживаясь, ударил кулаком в ухо.
– Весь околоток знает, куда ты, стерва, шастаешь! Не пройти нигде, чтоб в спину пальцем не тыкали да про вас с Васькой не шептались! – Он наклонился к жене, снова схватил сзади за волосы, повернул к себе, зашипел прямо в лицо: – Я тебя упреждал, что не потерплю? Говорил, что обоих порешу? Говорил?! Говорил! Молись таперича!
– Не виноватая я пред тобой! Убивай, ирод, все равно жизни никакой нету, а виниться мне не в чем.
Синие глаза смотрели не испуганно, а устало, с затаенным вызовом. Лебедь не выдержал, отвел взгляд и отпустил волосы жены. Альбинка уронила голову, закрыла лицо руками, отгородившись от мужа. Тот опустился на стул, взял графин за горлышко, отбросил граненую пробку. Та откатилась, разбрасывая брызги бликов, упала на пол, раскололась надвое. Ни Лебедь, ни Альбинка даже не повернулись на звон: первый жадно глотал воду прямо из графина, а вторая продолжала беззвучно рыдать, сидя на полу и размазывая по лицу кровь со слезами. Напившись, Лебедь подошел к одинокой иконе, отодвинул образ, вытащил спрятанный бумажный рубль – Альбинка только рот рукой прикрыла, глядя на это.
– Все одно Ваську убью, – тихо сказал Лебедь и вышел из комнаты, легонько оттолкнув прячущуюся за занавеской Таську.
В прихожей подхватил сапог, обернулся, хотел было что-то сказать, но, увидев испуганно таращившихся из спальни трех дочек-погодок, только махнул рукой и вышел, хлопнув дверью. На лестнице снова сшиб таз, уселся на ступеньку, натянул в темноте обувку и выскочил в ночную стужу.
На углу Предтеченской нога все-таки поехала по схватившейся корочкой луже, и Лебедь в который раз за ночь растянулся во весь рост.
– А ну-ка, дядя! Зима уж, замерзнешь, – прохрипел кто-то в ухо, сильные руки подняли бедолагу, при этом ловко обшарив карманы.
Тот же голос разочарованно выдохнул:
– Все пропил, паскудник. Чтоб тебя… Давай-ка сюда.
Доброхот помог Лебедю доковылять до скамейки, усадил и даже нахлобучил шапку, повторив:
– Долго не отдыхай – зима, гля-кось.
Лебедь поднял голову, хотел поблагодарить помощника, но рядом уже никого не было. Наклонился, достал из сапога плоскую бутылку, приложился, снова покрутил головой. Он сидел один на лавке напротив белой стены махонькой церкви. Тихвинской Божией матери – всплыло в неясном сознании название. Лебедь перекрестился на православный крест. Ничего, что по-польски, – бог над всеми один, что бы там попы или ксендзы ни говорили.
А попы и ксендзы проповедовали разное. Одни твердили – терпи, потом воздастся. Другие – паши, Лебедь, надрывай пуп, богу то угодно. Франц Ягелло, тогда еще никакой не Лебедь, а худенький парнишка из маленького польского городка Величка, Францишек, как называла его мать, будто бы с детства слушал и первых, и вторых – и пахал, и терпел. Попов в их городе, правда, не водилось, но по-другому жить здесь было просто нельзя: из работы только соляная добыча. И Франц работал, работал, работал. И терпел. Сперва потому, что так было нужно. Все вокруг так жили, да и есть-то все одно надо, какому бы ты богу ни молился. Самому кормиться да мать-старуху кормить.
Потом появилась еще одна причина, чтоб работать, работать и работать. Белозубая, синеглазая, тонкая – в поясе ладонями можно обхватить. Альбинка Шикниц. Ради того чтоб гостинец какой купить этой хохотунье, Франц Ягелло по три смены из соляных пещер не вылезал. Альбинка подарки принимала, улыбалась и сверкала синевой из-под длиннющих ресниц. Да так наулыбалась, зараза, что уговорил Франц мать – раз в майское воскресенье, сразу после службы (а чего два раза наряжаться), стуча суковатой клюкой по булыжникам, приковыляла старуха, подгоняемая сыном, к дому Войцеха Шикница.
Пан Войцех, сразу смекнув, к какому разговору появилась у него старая Анна Ягелло со своим долговязым отпрыском, нахмурился, шикнул на выскочившую было в комнату Альбинку, но гостей усадил, велел жене собрать на стол и даже самолично водрузил в центр бутылку сливовицы. Но выслушав похвалы и в адрес дочери, и предлагаемого зятя, хмыкнул в вислые усы и сказал:
