– Ну, учиться, учить, изучать правила, математику, алфавит, таблицу умножения…
– Да! – встрепенулся Никита, – я очень хочу. Трижды восемь – двадцать четыре.
Вопрос был решен и Никита остался в обычной школе к тотальному негодованию учителей. Он действительно начал учиться и старался, как мог. Сознание пробуждалось. Со временем он понял, что те вещи, которые даются его сверстникам легко, требуют он него почти непосильного напряжения. Но непосильное напряжение – это было именно то, что нравилось Никите. Он любил приподнимать телегу за колесо, запрягаться в плуг вместо лошади, тянуть санки с детьми на гору. Одноклассники почтительно щупали его мускулы и просили пощупать еще. Девочкам было наплевать на мускулы, девочкам нравились умные, смелые и рукастые.
Однажды Никита пробовал писать стихи. Это было так же стыдно и так же непреодолимо притягательно, как подсматривать за девочками в физкультурной раздевалке. Но как-то новая учительница пришла к нему домой и чуть было не увидела листочек со стихами. С той поры Никита перестал писать стихи. А стихи все были про счастливую любовь, про очень счастливую.
Ему нравилась деревня. Он любил плавать в весеннем, насквозь холодном пруду, в котором только гуси и плавают.
Любил собирать грибы, которых было много, хоть косой коси – грибы по утверждению врачей, были ядовитыми, но Никита собирал, чистил, жарил и ел, и ничего с ним не случалось.
Любил, зори, лягушек, покосы, просторы, овраги и трактора, любил гонять зайцев, выпрыгивающих из высокой травы и скачущих как на пружинках, любил кормить свиней и мечтал работать на свиноферме. Но вышло иначе.
Из всех видов спорта в Малиновке был известен лишь баскетбол и вольная борьба. В баскетбол Никита играть не умел (это же немыслимо – закинуть такой большой мяч в такую маленькую сеточку), но вот борьба… Вскоре в деревне не осталось ни одного взрослого человека, который смог бы победить Никиту. Об этом прознал председатель и Никиту отправили в город, в спортинтернат, защищать честь Малиновки.
В спортинтернате мальчики жили голодно и сами по себе, – без святого, доброго и вечного. Именно здесь Никита научился драться: вначале до крови, потом до отключки, потом до чего угодно, по желанию. Здесь поощрядись любие зверские наклонности – чтобы создать настоящих бойцов. Девочек, вина, отдыха – всего этого не было. Раза два Никите устраивали темную, но потом отстали: боли он не боялся, но был силен и злопамятен. Так считали все, но он был не злопамятен, а прост. Однажды загоревшееся чувство не гасло со временем и не мерцало под действием ежедневных перепетий, как то бывает у большинствоа людей, а горело ровным и ясным огнем. Он не прощал обидчиков, потому что не умел прощать, и не забывал добра, потому что не умел забывать добро. Любое чувство застревало в нем как заноза. «Смотри, – говорил тренер, – так ты пропадешь. Если не сможешь взять свою дурость в кулак, она возьмет в кулак тебя.» Любые эмоции он называл дуростью, не терпел книг, фильмов, красивых слов и музыки, даже военной.
В первый же день было поставлено условие учиться не хуже других, и Никита стал учиться. Он был очень послушен.
Через два года Никиту заметили и он переехал в настоящий большой город и занялся настоящим большим спортом. С удивлением он заметил, что сознание пробудилось полностью и, несмотря на явно большие способности других, он этих других перегнал в прочности и широте знаний. Особенно в прочности –
Никита, как и все люди, недалекие, но доходящие до всего своим умом, очень дорожил своими знаниями. Переубедить его было почти невозможно. Заставить – невозможно вообще. Поэтому Никиту просили – он любил выполнять просьбы, чувствуя при этом собственную значительность. Он был близок к тому, чтобы стать чемпионом города, но уже начинались интриги, отчасти из зависти, отчасти из страха. С ним не хотели тренироваться – увлекшись, он слишком ломал своего партнера; с ним не хотели встречаться на ковре – на ковре он увлекался еще сильнее.
Однажды он сломал бедро своему противнику и был дисквалифицирован за умышленное нанесение телесных повреждений средней тяжести. На том и закончилась его карьера.
Родная Малиновка была далеко, но так хотелось туда добраться. Не добрался, остался в городе, работал грузчиком, потом сторожем, потом вышибалой. Много читал, особенно газеты, помня себя по привычке глупее других и стараясь как первоклашка.
Лет пять спустя он встретил своего обидчика – того, которому сломал бедро. Обида ничуть не потускнела за годы.
Фамилия обидчика была Рипкин. Рипкин стоял у телефона и весело болтал.
– Ту-ту-ту-ту! – закричал он в трубку с интонацией судьбы, которая стучится в дверь (к тому времени Никита уже помнил кое-что из Бетховена), – что, обосрался?
И засмеялся в трубку.