— А, Пётр Алексеевич, наконец-то соизволили навестить меня — Обрадовался вышедший из кабинета граф, — прошу ко мне, шутливо поклонился он, жестом указывая на вход. Мы расселись в кресла у камина, в котором весело потрескивали берёзовые поленья.
— Наслышан о ваших визитах ко двору, — граф отхлебнул вина, пристально глядя на меня. — И не удивляйтесь моей осведомлённости. Увы, не я один внимательно слежу за дворцовыми делами.
Он отставил бокал, его пальцы нервно постукивали по столу:
— Многие заметили, как милостиво принял вас государь. Да и всё августейшее семейство, кажется, прониклось к вам симпатией. Особенно цесаревич Александр.
Граф сделал многозначительную паузу.
— Ходят упорные слухи, будто по вашему совету Александр удалил из Аничкова дворца графа Олевского и барона фон Ростена. Его давних приятелей, ещё те льстецы и подхалимы. Особенно граф Олевский. Скользкий и мстительный человек.
— Да что вы, граф⁈ — я действительно был удивлён.
— А вы, выходит, даже не подозревали, что сломали этим господам карьеру? — граф усмехнулся.
— Да я их в глаза не видел, Дмитрий Борисович! Хотя постойте, кажется с графом Олевским довелось встретиться, он приносил приглашение от Александра.
— Верю, — кивнул граф. — Тем интереснее, кто и зачем распускает такие слухи.
— Простите за прямоту, граф. Почему вы помогаете и опекаете меня? Зачем вам всё это.
— Вы должны были задать этот вопрос.
— Граф тяжело вздохнул, его голос дрогнул. — Видите ли, вы очень напоминаете мне моего сына. Он погиб в Персидскую кампанию, как и сын князя Долгорукого. Оба добровольно ушли из гвардии, не по принуждению, а по зову сердца.
На мгновение он замолчал, будто собираясь с мыслями. Его взгляд стал каким-то прозрачным, устремленным в прошлое.
— Сходство не во внешности, нет. Во внутренней чистоте. Вы такой же честный, прямой человек. Настоящий романтик, если хотите.
— Кто угодно, но только не романтик — мелькнула у меня мысль. Вдруг я увидел, как граф буквально сгорбился на глазах. Одна единственная слеза медленно скатилась по морщинистой щеке. Его пальцы бессознательно сжали ручку кресла.
— Простите старика, — прошептал он. — Господь отнял у меня всех и сына, и дочь, и жену. Оставил только Катерину.
Он резко встряхнулся, словно отгоняя тяжелые мысли:
— Я хочу помочь вам занять достойное место, Пётр Алексеевич. Потому, что вижу в вас редкие качества ум, твёрдый характер, преданность Отечеству. Но главное, верю в чистоту ваших помыслов. Поэтому я хочу уберечь вас от ошибок, которые могут перечеркнуть все ваши начинания.
Мы замерли, взгляды скрестились в безмолвном понимании, будто скрепили наш договор без лишних слов. В этом молчаливом диалоге было больше доверия, чем в любой клятве. Граф первым опустил глаза, легонько хлопнув меня по плечу.
— Ну вот и договорились, Пётр Алексеевич. Теперь-то вы точно не отвертитесь от старика.
Граф усмехнулся, в его голосе вновь послышались добродушные нотки. Но я разглядел другое. В глубине его потускневших глаз всё ещё горел тот самый стальной огонёк, что отличает бывалых игроков дворцовых интриг. Этот взгляд знал цену каждому слову и каждому движению при дворе императора Николая и пока, малом дворе, цесаревича Александра.
Надо же, ни сном ни духом не ведая, я влез в окружение Александра. Ещё как влез, как слон в посудную лавку.
— Надо быстрее уезжать домой.- Посетила меня умная мысль, когда я вышел из кабинета графа. В просторной гостиной, у мольберта с девственно белым холстом, застыла Катерина. Пальцы её сжимали кисть, взгляд был устремлен куда-то вдаль, унесённый течением глубоких раздумий.
Услышав мои шаги, она вздрогнула и обернулась, уже открывая рот для вопроса. Но я лишь поднёс палец к губам.
Не говоря ни слова, мягко отстранил её от мольберта. Взял угольный карандаш и вдруг холст ожил под моей рукой. Твёрдые уверенные штрихи, несколько точных движений, лёгкая растушёвка пальцем… И вот из хаоса линий проступило её лицо, живое, дышащее, с тем самым задумчивым выражением, что было у неё минуту назад.
Вытерев запачканные углём пальцы о тряпицу, я отступил на шаг, оценил работу. Поклонился и вышел из комнаты, оставив Катю стоять перед портретом с широко раскрытыми глазами и немым вопросом на губах. Граф вышедший из кабинета, застал Катерину стоящую у мольберта. Рассмотрев портрет сказал.
— Это он?
Катя кивнула.
— Немного неожиданно, но мне очень нравиться, особенно глаза. Подумать только и швец, и жнец, и на дуде игрец.
