— Ути-пууути, — тыкаю пальцем ему в щёку. Костик сдаётся, не сдерживает смеха, отталкивает меня с криком «Отвали, извращуга» и мчится к школе. А я бегу за ним. Уверенный, что уже через месяц-другой он о своей Багряновой и не вспомнит. Какая вообще любовь в нашем возрасте?
Забудет и не вспомнит.
— Однажды ты поймёшь, что я был прав! — кричит, обернувшись.
— В чём прав? В том, что ты идиот?
— Ха! — Костик притормаживает, показывает мне средний палец и вновь улыбается до ушей. — Вот поймёшь и сам ей спасибо ещё скажешь.
— Кому? — смеюсь, закинув голову к небу. — Багряновой?
— А кому ж ещё? Вот поймёшь, какая она хорошая, поймёшь, что твой лучший друг любит самую добрую и милую девчонку на свете, и спасибо ей за это скажешь, например, на нашей свадьбе, а потом в сторонку отойдёшь и тихонечко от зависти высморкаешься.
— А я говорил тебе, Костик? — смотрю на него с серьёзным видом.
— О чём?
— О том, что у тебя дерьмовое чувство юмора.
Вновь чай какой-то странный. Вновь вкуса не чувствую. Помешиваю ложечкой сахар, который в этот раз совершенно точно насыпала, и смотрю, как кружатся маленькие чаинки.
Тётя Алла сидит напротив и пьёт уже вторую кружку. Думает, я не вижу, как она подливает в неё что-то из фляжки, но так и мне проще — делать вид, что не замечаю. Глаза на неё поднять стыдно почему-то, и дело не только в разгромленной квартире, в слове родителям, которые мы с Полиной не сдержали, и даже не в Косте… Нет, в какой-то степени и в Косте тоже, но главная причина неловкости это всё же он — Яроцкий.
— Мне так жаль, Лиза, — голос тёти Аллы звучит всё более сожалеюще. Робко поднимаю на неё глаза и смотрю, как делает глоток чая. Макияж как всегда идеален. Удивительно длинные ресницы для её возраста, мама говорит, что это свои — не нарощенные. Высокие скулы подчёркнуты румянами цвета бронзового загара, которые придают лицу тёти Аллы хоть немного живости, сама по себе она даже Яроцкого бледнее, будто в том же воображаемом мною подвале всё лето просидела. На губах матовая помада бордового цвета, ногти длинные, ухоженные, светлый деловой брючный костюм будто на заказ сшит, тёмные волосы убраны в высокую причёску. Только вот украшений на тёте Алле никогда нет: ни серёжек, ни даже кольца обручального. Мама говорила, со смертью Кости она перестала их носить, золотая цепочка стала для неё удавкой на шее, в то время когда и так с трудом дышать получалось. Мне не понять и, слава Богу.
Тётя Алла выглядит молодо и ухоженно для своих лет, пахнет от неё всегда приятно, слегка располнела за последний год, но полнота ей даже больше шарма придала, но вот мало кто знает, что на душе у этой женщины. Какое горе она до сих пор переживает. Одна борется с потерей сына.
Отец Кости с головой ушёл в работу, постоянно в разъездах, так ему проще — объясняла мне мама. А у тёти Аллы никогда подруг не было, с которыми она могла бы поговорить по душам, вот мама и подставляет ей своё плечо. К тому же они и до смерти Кости неплохо общались, а как сына тёти Аллы не стало, моя мама и вовсе стала ей как сестра.
И вот мамина лучшая подруга сидит на нашей кухне и говорит мне, как сильно сожалеет о том, что натворила. Не я каюсь за то, во что превратилась квартира, а она за то, как в конце прошлого лета обидела Макса.
— Мне так жаль, — повторяет, а глаза слезами наполняется. — Максим и Костя были лучшими друзьями с детства, даже больше — они были как братья, а я… я, убитая горем, лучшее что смогла сделать это… это обвинить Максима в смерти Кости. Прямо на похоронах. Лиза… мне так жаль. Максим — единственный из всех друзей и одноклассников Кости, кто пришёл на похороны. Никогда не забуду его лицо. Все разошлись, а он… Максим продолжал стоять у могилы, без слёз, молча…
— Тётя Алла, вы не должны…
— Нет, — перебивает, качая головой. Берёт салфетку и промакивает глаза. — Я вернулась за ним, чтобы позвать, машина уже уезжала, но вместо этого накричала, сказала, что это он виноват, что это он не доглядел моего мальчика, что это из-за него он напился, из-за него та машина… — И вновь слова заглушаются рыданиями и сдавленными: — Прости, Лиза, я не должна вести себя так при тебе. Ты принимала лекарства?
Киваю.
Не знаю, что сказать. Просто смотрю на неё и сама с трудом сдерживаю слёзы. Меня не было на похоронах, я уехала из города за несколько дней до них и никогда не интересовалась, как всё прошло. Теперь жалею. Жалею, что не попрощалась с Костей, хоть мы так и не подружились. Жалею, что не была рядом с Максом. Если бы я осталась, на день, или два… Макс он… был бы там не один.
— Почему никто не пришёл? — шепчу.
Тётя Алла шумно высмаркивается, отправляет салфетку в урну и уже не стесняясь меня подливает в чай прозрачную жидкость из маленькой фляжки.
— В тот день шёл сильный дождь, мы все промокли до нитки, — отвечает не глядя. — Точно не знаю, но директор школы, когда приносил мне свои долбаные сожаления, списал отсутствие школьников на похоронах именно на эту причину.
— Все промокнуть боялись?
