— Это по поводу морали, теперь по существу. Какая у тебя гарантия, что у преступника не было напарника, и стрелял именно он, а преследуемый вами человек не стрелял, и ты подставишь невиновного. Маловероятно, но такая возможность не исключена.
— Я не собирался передавать материал в прокуратуру, — чуть не крикнул Гуров. — Мне этот Батулин необходим. — Сыщик вынул из кармана магнитофон, включил, зазвучал голос Батулина: — Не для протокола, но я был в перчатках.
— Ты профессионал, я в этом никогда не сомневался, — безразлично произнес Орлов. — Эту запись ты сохрани на память, как понимаешь, юридической силы она не имеет. Человек был в перчатках, что не возбраняется. На тебя накапали мне, могли сообщить в прокуратуру, и полковник Гуров сейчас сидел бы не здесь, а в кабинете прокурора. Какой-то высокопоставленный чиновник, не знающий тебя, ознакомился бы с материалами, вынес представление в адрес министерства за задержку следствия, Батулина арестовал, человек отправился бы в тюрьму. Виноватый человек, не виновный, ты бы не узнал никогда.
Орлов взял со стола многострадальный платок, вытер углы глаз и продолжал:
— Могло сложиться и хуже. Стукнули бы в Управление по борьбе с коррупцией. Старший офицер МВД держит в сейфе неопровержимые улики о совершении преступления, не дает им хода, требует взятку. Как? Сколько бы ты времени отмывался и отмылся бы? В любом случае у тебя на лбу осталась бы печать, а знающие тебя люди говорили бы, мол, надо же, четверть века служил честно, на его примере печень проели, а он просто человек, такой, как все, даже хуже.
Гуров поднялся со стула, взял со стола Орлова свой платок, вытер лицо.
— Мне подать рапорт?
— Тебе надо работать. Надеюсь, наш разговор ты запомнишь. Свободны, господа офицеры.
Гуров и Крячко пришли в свой кабинет, заняли свои места, поглядывали друг на друга, молчали.
— До сегодняшнего дня я считал себя умным, — произнес Гуров и откашлялся. — Мне очень нужно знать, кто сообщил историю шефу.
— Не скажет, — убежденно сказал Станислав.
— Не скажет, — согласился Гуров, — но я узнаю. Работать. А чего мне теперь делать?
— Займемся Игорем Смирновым и его странной дружбой с подполковником Фокиным. Солдат выписался, домой его привез Фокин. Мне все это не нравится.
Зазвонил телефон. Верочка сообщила, что полковника Гурова срочно вызывает замминистра Бардин. Генерал-лейтенант Бардин курировал управление уголовного розыска. Ничего особенного в таком вызове не было. Но, учитывая только что происшедший разговор с Петром, у Гурова появилось дурное предчувствие.
Станислав вышел из-за стола, взял друга под руку и почему-то заговорил шепотом:
— Лев Иванович, Христом Богом заклинаю, ты только молчи, кивай, словно верблюд, и молчи. — Станислав взглянул на друга безнадежно, вздохнул. — Иди, горбатого могила исправит. Но учти, ты уйдешь, я дня не прослужу, а у меня сын растет. И вообще, пошел ты к чертовой матери!
— Молодец, Станислав, изредка стоит говорить и правду. — Гуров вышел из кабинета, зашагал длинными безликими коридорами.
Он не переживал, что Петр устроил ему разнос, даже не очень расстроился, что отобрали компрматериалы на Батулина. Судя по всему, последний сразу раскололся Фокину, который и руководил процессом, в таком случае Батулину, как агенту, была грош цена. Гуров был уязвлен, что кто-то, пусть даже Петр Николаевич Орлов, указал на грубые ошибки Гурова, которые действительно имели место и могли привести к непредсказуемым результатам. Видимо, эти ошибки увидел и Фокин, потому не боялся Гурова, а когда счел нужным, нанес удар. Видимо, удар не напрямую Орлову, а через замминистра Бардина. Отсюда и срочный вызов, предстоит еще один неприятный разговор, но уж Бардину сыщик ни в чем не признается, а улики уничтожены, поезд ушел.
Николай Ильич Бардин, холеный, модно одетый, лет сорока с небольшим, пришел в МВД из ЦК, но в отличие от многих себе подобных в милиции прижился, служил уже третий год, перестал быть полным профаном. Подчиненные относились к нему терпимо, даже с симпатией. Он в суть разработок не лез, несуразных указаний не давал, не считал зазорным прилюдно сказать, мол, простите, я этого не понимаю, решайте с генералом Орловым.
Гуров вошел в кабинет, поклонился, сказал:
— Здравствуйте, Николай Ильич, вы, как обычно, в форме, как всегда, я заведую вашему одеколону.
— Ладно-ладно льстить. Лев Иванович, но в нашем с тобой возрасте учиться уже поздно. И одет ты не слабее меня, и одеколон у тебя не из Малаховки, а из Парижа.
Бардин вышел из-за стола, пожал Гурову руку.
— Через семь минут нас ждет министр. Точнее, он ждет тебя, а я так, лицо сопровождающее. Зачем тебя приглашает министр, я знаю, но не скажу, а к тебе просьба...
— Знаю, Николай Ильич, мне следует помалкивать. Ну, коли известно, что Гуров человек разговорчивый, зачем его приглашать? Ведь никому же не придет в голову пригласить Задорнова и просить помалкивать? От меня молчащего толку-то никакого. Министр мне ничего нового, интересного сказать не может, а я буду молчать — хороший натюрморт получится.