— Все написать собственноручно, в конце каждой страницы расписаться. — И вышел.
Станислав Крячко расхаживал по коридору у дверей генеральского кабинета, глянул на начальников и пробормотал:
— А до рукопашной дело не дошло, значит, нужен не йод, а нечто иное.
Станислав исчез, а Гуров и Орлов вошли в кабинет, полковник помог генералу снять тесный мундир, освободить галстук. Орлов плюхнулся в кресло, помассировал затылок, сказал:
— Годы, мать их в поднебесную, в прежние времена я таких щенков на завтрак хряпал! Ты много врал?
— Не имею привычки, ты не обучил, — ответил Гуров, открывая форточку и закуривая. — О попытке затащить девчонку в машину при выходе из гостиницы промолчал. Так об этом Володину пусть его малый докладывает, который свою башку подставляет.
— А двоих молодцов, что официантами прикинулись, твои парни не видели?
— Как не видели? — удивился Гуров. — Они же Юлию в машину сажали! Валентин Нестеренко даже по морде схлопотал. Еланчук доложил: так как заявления в полицию подано не было, то скрывшихся не искали, а проверять улетавших русских — дохлое дело. Ясно, они по липовым документам прошли.
В кабинет бесшумно вошел Крячко, воровато плеснул в стаканы коньяк, один подвинул Орлову. Генерал кивнул, молча выпил, приказал жестом все убрать. Станислав убрал, но свою порцию быстренько выпил.
— Лева, думай быстро, что делать. Либо мы немедленно отказываемся от этого дела и все валим на «соседей». Или ты впрягаешься, тогда мы за все в ответе.
— Решает старший, — быстро ответил Гуров.
— Решаешь ты и не крути. Тебе вся история в полном объеме виднее.
— Мне ничего не видно, Петр. Я даже не знаю, какая в этой игре масть козырная.
— Сто лет в сыске, виски седые, а ты словно придурок! Если мы возьмем в руки объяснение этого… — Орлов матерно выругался. — …обратной дороги нет, только вперед, орденов не будет. Мы должны сейчас решить, немедленно. Если отказываемся, я звоню Бардину, сообщаю, чтобы никаких бумаг не готовили. А там ковер, коллегия, пенсия — неизвестно. Не от нас зависит, не от ситуации, от того, в каких они на верхах отношениях. Кто кого сей момент за глотку держит.
— Чего решать, когда у меня есть моральные обязательства перед Юрием Карловичем Горстковым. Я же не могу явиться к человеку и сказать, мол, да, я обещал, но сегодня обстоятельства изменились, я забираю свое слово обратно.
— Можно не являться, ничего не говорить. — Крячко слегка отстранился от Гурова. — Поверь, он бы с тобой именно так и поступил бы. Поверь.
— Мне неинтересно знать, как Горстков поступает в различных ситуациях. Меня интересуют отец, Орлов, Крячко, главное, Лев Иванович Гуров, которого я уважаю, даже люблю, — сказал Гуров, взглянул на друзей серьезно, без улыбки.
— Удивляюсь и многого в жизни не понимаю. Не понимаю, как с таким характером ты третий десяток лет на оперативной работе и все еще жив. Лева, скажи, зачем ты в кабинете Николая прикрыл его и меня, отсек от получения информации, взял все на себя? Придумал этот дурацкий звонок, не сказал о письме? — спросил Орлов.
— Трезвый расчет и никакого благородства. Я люблю давать в долг. Когда меня возьмут за горло, Бардин, прикрывая меня, под паровоз ляжет.
— Надо же, а я считал тебя умным. Он крупный чиновник, в их кабинетах понятие долга неведомо, — сказал Крячко.
— А понятие страха? — поинтересовался Гуров, и его голубые глаза словно подернулись ледком.
— Обязательно, только при чем тут… — Крячко замолчал, откашлялся и забормотал: — Горстков. Он же знает, кому отдавал письмо… Ты просчитал такую комбинацию на лету? Все, Лев Иванович, я с тобой больше не играю.
Зазвонил телефон, Орлов снял трубку.
— Петр Николаевич, справка для вас готова, — сказал Бардин.
— Спасибо, Николай Ильич, я загляну к вам минут через несколько, — ответил Орлов.
— Володину вас подождать?
— Не стоит, я уже в возрасте, выдержка не та. — Орлов положил трубку. — Все, мы отошли от причала, куда теперь рулить будем?
— Пока девочка не заговорит, мы будем болтаться, как дерьмо в проруби. Полагаю, ее может разговорить только Петр Николаевич.
— Это вряд ли, — возразил Гуров. — Юлией займусь я сам. — Он увидел на лицах друзей недоумение, улыбнулся. — Не лично, конечно.
Наступило воскресенье. У Марии спектакля не было, Гуров на работу не пошел, сидя в гостиной, листал скопившиеся за неделю газеты, изредка поглядывая на любимую женщину, которая расхаживала по квартире с тряпкой, вытирала пыль.
После возвращения Марии прошло уже две недели, а она все еще не могла успокоиться, смириться с тем, что Гуров ни о чем не спрашивает, ведет себя так, словно ничего не произошло и их взаимоотношения не были на грани разрыва.
— Я часто думаю, что ты не любишь меня, я тебе абсолютно безразлична, просто удобна.
Он отложил газеты, оглядел стройную, подтянутую фигуру Марии, даже в домашней обстановке она держалась подчеркнуто прямо, ходила в туфлях на каблуках.
