Этот ответ меня поразил. Я почувствовал перед собой если не учителя, то, во всяком случае, убежденного в какой-то идее человека, с интеллектом которого должен был считаться. Я возжелал, чтобы кровь нескончаемым ручьем заливала мое лицо, и Яна долго-долго сидела предо мной, смотрела на меня, дышала на меня и столь же легко отвечала на мои вопросы… Только бы не спугнуть ее, как птицу, как красивого лесного зверя, как редкое явление природы…
– Конечно, бояться смерти на том свете уже поздно, – согласился я. – Но разве тебя не угнетает мысль, что ты, такая молодая и красивая, перестанешь жить, зальешься кровью, остынешь, уйдешь в землю?
– А ты намерен жить вечно?
– Нет, конечно. И все-таки хотелось бы пожить как можно больше.
– Как можно больше? – усмехнулась Яна, щелчком пальца запуская пропитанный кровью кусок ваты в пропасть. – До глубокой старости? Но она портит все впечатление о жизни.
– Как это? – не понял я.
– Пройдет еще лет тридцать, – с холодным цинизмом стала пояснять Яна, укладывая пузырек с перекисью в аптечку, – и у тебя ослабнет здоровье, иссякнут силы, начнутся болезни. Ты перестанешь радоваться жизни, а будешь думать только о том, как сохранить то, что у тебя еще осталось, будешь молить бога, чтобы не стало хуже, чтобы тебя миновали бедность, одиночество, немощность. Ты будешь медленно и осторожно ходить, озираться по сторонам, будешь всего бояться. В конце концов, ты забудешь, какую радость тебе доставляла жизнь…
– Мрачная картина, Яна.
– Я про то и говорю, – согласилась Яна. – Так какой смысл жить долго?
Я внимательно посмотрел ей в глаза. Яна легко выдержала этот взгляд и щелкнула перед моим лицом ножницами.
– По тебе не скажешь, что ты такая пессимистка, – заметил я.
Яна отрезала полоску бактерицидного лейкопластыря, зрительно примеривая ее к моей ране.
– С чего ты взял, что я пессимистка?
Она разговаривала со мной как с глупым мальчиком. Я вдруг схватил ее за запястье и рванул обшлаг рукава пальто, оголяя руку до локтя. Вывернул девушке руку – наверное, сделал ей больно – и подставил под молочный небесный свет страшные сизые шрамы. Яна сжала губы, вырвала руку и поправила рукав пальто.
– Это что? – жестко спросил я. – Признак жизнелюбия и оптимизма?
– Жизнелюбие и оптимизм – это разные вещи, – спокойно ответила Яна, но пришлепнула к моему лбу пластырь с такой силой, словно хотела влепить мне пощечину, да промахнулась. – Все умирает, дабы все жило.
– Это ты сама до этого додумалась?
– Нет, это сказал философ Фабр.
– Но пусть умрет что-то иное, чтобы ты жила, – предложил я.
Яна отрезала еще один лоскуток пластыря, и ее рука с ножницами на мгновение замерла у самых моих глаз.
– Слушай, чего тебе от меня надо? – спросила она с легким раздражением.
– Мне тебя жалко, – искренне сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не раскрыться, не рассказать, что я знаю о ней много, что сопливый Дэн не стоит того, чтобы резать себе вены.
– Что? – с ледяной веселостью переспросила Яна. – Тебе меня жалко? Какое совпадение чувств! А мне жалко тебя.
– Значит, мы с тобой родственные души. Может, поцелуемся? – предложил я. – Или хотя бы выпьем на брудершафт?
Я сильно рисковал, но реакция Яны оказалась намного более миролюбивой, чем в прошлый раз. Она лишь кинула ножницы и лейкопластырь мне под ноги и встала.
– Я тебе уже говорила, – устало произнесла она, – что я больна, мне нужен покой. Можешь не приставать ко мне?
– Скажи, какой недоучка тебя лечил?
Яна вздрогнула, напряглась, словно ее огрели арапником по спине.
– Что ты в этом понимаешь… – процедила она, пряча глаза.
– Тебя неправильно лечили, – безапелляционно заявил я. – Твоего психиатра самого надо в психушку засадить и нахлобучить на него смирительную рубашку…
– Заткнись…
– Что ж это за лечение такое, если у тебя нет тяги к жизни?! – распалялся я. – Что за идиот работал с тобой, если ты цитируешь каких-то полоумных фабров! Какой тупица внушил тебе страх перед старостью? Да я знаю кучу стариков, которые путешествуют, читают, пишут мемуары и интересуются всем подряд, как подростки!
– Я прошу тебя…
– Вместо того чтобы напиться испанского вина, слопать ботифарру и увлечься мною, ты, как приговоренная к высшей мере, думаешь о смерти! Хочешь, я буду твоим врачом? Сейчас мы поедем в ночной клуб…
Я заговорился и произнес последнюю фразу чисто машинально, но было уже поздно, хоть я и прикусил язык. Ах, не надо было упоминать про ночной клуб! Сказал бы лучше, что поедем в ресторан или кафе… Лицо Яны исказилось, как от боли. В меня полетел камень, от которого я едва увернулся. Она прижала к лицу ладони и отвернулась от меня. Я погасил в себе порыв кинуться к ней и попросить у нее прощения. Если бы я это сделал, я бы показал, что знаю о причине ее болезни. Для Яны это было бы все равно, что получить удар по старой ране.
