Сам он задумал и писал Главную книгу жизни. Пустые слова кызылбаша: "Послушайте только! У туркменов объявились мудрецы!" — задели его.
— Я напишу даста́н, который не будет уступать красотой стиха и полетом мысли самому Мирали[56], — говорил шахир друзьям.
Это была великая цель, но Махтумкули знал: не мечта о дальних странах приближает эти страны, приближает дорога. И он отправился в долгий путь за своей большой книгой. Только вместо парсахов здесь были строчки стихов.
Однажды приехал совсем уже одряхлевший Языр-хан и́з Кара-Калы. Заказал своим жёнам украшения, вспомнил Азади и вспомнил вдруг о подседельнике, который когда-то сделал Махтумкули.
— Ты был слишком молод тогда, но смекалистый. Придумал на бляшках сбруи писать буквы!
— Помню, Языр-хан. Слава аллаху, писем на конской сбруе не пришлось писать. В интригах дворцовых мы не участвуем, соглядатаев при падишахах не держим.
Мужчины, пришедшие поговорить с ханом и с Махтумкули, заулыбались, но шахир вдруг стал серьезен:
— Пусть никому из нас не придется посылать тайных писем, но каждый гоклен должен знать, что есть и такая возможность сообщить о себе.
— Кызылбаши не тревожат? — спросил хан.
— Мы у них теперь крепко в памяти застряли! — засмеялись молодые джигиты, ходившие с Махтумкули в аламан.
— Красуетесь! — рассердился шахир. — Смотрите, за похвальбу расплачиваются! Да как жестоко! Боюсь, Языр-хан, я этого долгого затишья.
— Держи порох сухим, и все будет хорошо, — успокоил шахира Языр-хан.
Через несколько дней Махтумкули приказал всем джигитам в полночь быть на конях.
— Посмотрю, готовы ли вы отразить врага в любое мгновение.
Незадолго до полуночи пропел над аулом геркезов карнай, и началось шумное движение. Замелькали огни. С факелами в руках скакали джигиты к белой кибитке посредине аула.
— Ну, Махтумкули-ага, доволен? — Джигиты горячили коней, размахивали факелами, сила и молодость играла в них.
— По дороге в сторону кызылбашей, бесшумно, за мной! — скомандовал Махтумкули. — В дозор поедут Оразменгли и Шарлы.
Оба подскакали к шахиру, пылая гневом.
— Разве ты не знаешь, что мы готовы были пролить кровь друг друга? — спросил Шарлы.
— Потому и посыла́ю. На войне личное нужно прятать в хурджун, а тот хурджун утопить на дне колодца.
— Какая теперь война! — воскликнул Оразменгли.
— А разве теперь мир? Разве был такой год, чтоб геркезы не испытали набега? Езжайте впереди отряда, слушайте ночь, пронзайте черную тьму молодыми глазами. От ваших глаз и ушей — благополучие всех джигитов.
Дозор уехал вперед. С полчаса́ отряд Махтумкули двигался по дороге в сторону кызылбашей. Вернулись дозорные.
— Мне показалось, что впереди какое-то движение, — сказал Шарлы.
— Никого там не было! — рассмеялся Оразменгли. — Мы стояли затаясь и прижимались ухом к земле — ничего не услышали. Может, волк какой пробежал или лисица.
— Будем возвращаться в аул, — объявил Махтумкули. — Число постов нужно удвоить.
— Махтумкули, ты собираешься научить геркезов осторожности, но не научишь ли ты их трусости? — обратился к шакиру Оразменгли.
— На земле один лев мог спать спокойно, да только до тех пор, пока люди не придумали ружья, — ответил Махтумкули.
На заре прискакала к кибитке Махтумкули Хансервер, мать Шарлы и красавицы Сервер. Акгыз разбудила мужа.
— Где мой Шарлы? — спросила Хансервер.
— Как где? — удивился Махтумкули. — Я посылал Шарлы в дозор, он вернулся, и мы все вместе поехали в аул.
— Шарлы не ночевал в кибитке.
— Может быть, он остался с дозорными?
Махтумкули оседлал коня, поскакали к постам. Их было всего два. Шарлы среди постовых не оказалось.
И снова пропел карнай тревогу.
— Что-то наш Махтумкули заигрался в войну, — ворчали джигиты, но когда узнали, в чем дело, сон отлетел даже от самых знаменитых лежебок.
Осмотрели окрестности и увидали множество чужих следов. Люди ужаснулись:
— Приходили кызылбаши! Целое войско. Если бы не Махтумкули-провидец, нас бы всех или вырезали, или угнали в рабство.
К Махтумкули подъехал Оразменгли:
— О шахир, прости меня за неразумные слова, которые я сказал тебе вчера.
Хансервер изошлась слезами:
— О мой Шарлы! О мой ясноликий! Я тебя носила под сердцем, а ты покинул меня, оставил одну, старую, немощную. Я ли тебя не берегла, сыночек мой! Трое твоих старших братьев родились мертвыми. Я молилась дни и ночи, чтоб аллах оставил тебя в живых. Я повесила в кибитке шар из ивовых прутьев, чтобы ты у меня был на радость всему белому свету, имя я тебе дала Шарлы, и ты выжил, и за тобой пошли мои другие дети, твои сестры.
Махтумкули тронул женщину́ за плечо:
— Что ты причитаешь, Хансервер, словно твой Шарлы покойник?
— О Махтумкули, пошли к кызылбашам гонцов. Я дам за него столько серебра, сколько весит мой сын. Только пусть мне вернут его живым.
— Джигиты! — обратился Махтумкули к мужчинам аула. — Мы должны сделать все, чтоб ни одна мать нашего аула не проливала слез по сыновьям и дочерям, угнанным в рабство. Все на коней!
Вражеский отряд в полсотни сабель укрывался в широком распадке. Здесь была хорошая трава, зазеленевшая после осенних дождей. Отряд отдыхал, кони паслись.
