Шахир торопливо "тал дергать повод, разворачивая коня. Потом догадался обернуться и увидел: сбитый камнем ослик мелькал в желтой жиже потока. Ослик пытался вскочить на ноги, но ему мешала тяжелая поклажа. И вдруг веревка, связывавшая хурджуны, лопнула, и освободившийся от тяжести ослик, судорожно дрыгая ногами, выскочил на спасительную твердь.
"Унесло мои книги", — подумал Махтумкули. Он подумал это спокойно, не сознавая, что стоит за этими словами.
— Дастан! — раздался отчаянный крик, и в поток кинулась Акгыз.
Джигиты побежали по берегу, пытаясь обогнать поток и перехватить тонущую женщину. Это наконец им удалось. Они выхватили из воды Акгыз. В руках она сжимала книгу. Это был Коран.
— Я спасла! — говорила она, стуча зубами от холода.
— Я спасла! — металась Акгыз в бреду.
И вдруг посмотрела на Махтумкули ясными глазами.
— Я спасла твой дастан, — сказала она ему.
— Да, ты спасла дастан! — Махтумкули погладил ладонью ее морщинистые щеки.
— Я такая счастливая. Я хоть что-то сделала для тебя.
— Ты — усни, — сказал он ей. — Тебе надо заснуть, и болезнь уйдет.
— Нет, — сказала она. — Если я усну, то уже не проснусь. А я должна тебе сказать. Нас разлучило время, Махтумкули. Как я желала быть твоим счастьем. Но перед временем даже пророк Мухаммед бессилен.
Она замолчала. Потом начался короткий бред, и вдруг ясный голос снова поразил Махтумкули:
— Мы спаслись от пого́ни?
— Спаслись, Акгыз.
— И я спасла твой дастан? Я его спасла?
— Да, Акгыз.
— Покажи мне книгу.
— Акгыз, я сушу ее.
— Хорошо, я верю. Я счастлива, Махтумкули. Так и знай: хоть в последний час, но я получила свою долю счастья.
Это были горькие стихи, но это была жизнь. Жизнь клокотала в жилах Махтумкули.
Рок? Не рок, а люди, которые находят радость в ограблении, убийствах, виноваты в гибели дастана, в смерти Акгыз.
Виновата племенная рознь. Аул перекочевал в Геркез. Здесь каждый холм дышал детством, каждое зве́нящее колечко воды в Сумбаре.
"Значит, так угодно судьбе, — размышлял Махтумкули. — Судьбе угодно убивать цветы морозом и сжигать зноем. Но цветы покрывают деревья и землю каждую весну. Вот и у меня была весна, а теперь пришла старость. Меня жгло зноем, а теперь добивает мороз. Разделить у́часть всякой травинки, живущей на земле, не боязно. Надо только ничего уже не желать: Да и что может желать — старик?"
А весна в Геркезе наряжалась, словно ей было восемнадцать лет.
Махтумкули проснулся однажды, вышел из кибитки и вдруг услышал в себе тихий, но явственный звон. И вспомнил: когда-то он казался себе цветущим деревом, с которого берут початок тысячи пчел.
Небо было хрустальное. Земля — молода от зелени и алых цветов.
Соловьи, гремевшие ночью, запускали в пронзенный светом мир последние трели и замирали, вслушиваясь в эхо или, может быть, ожидая ответной песни.
Махтумкули взял кусок чурека, выпил глоток воды и пошел. Не зная куда.
Но старые ноги его были верны прежним счастливым дням. Они привели в гранатовое ущелье.
Возле тоненькой ниточки ручья, выбегавшего из-под темно-зеленого, пышнокудрого леса гранатов и инжира, на широко растопыренных ножках стоял розовоносый белый ягненок.
