Родители объявили розыск, но меры ни к чему ни привели. Через пару лет дело закрыли, и родители, уже успокоившиеся к тому времени, приняли версию следствия о том, что парень просто утонул в одном из многочисленных водоемов, коих великое множество было в окружающих город лесах. Теперь только краткая надпись на надгробии гласила о том, что человек по имени Павел Скороходов вообще существовал.
Но он не погиб.
Однажды Ролекс с друзьями играл в войнушку в одной заброшенной школе. Двухэтажное здание было построено около двадцати лет назад на краю одного из многочисленных обрывов городка, где жил Ролекс, но при вводе в эксплуатацию оказалось, что осыпи обрыва не дают уверенности, что однажды школа не обвалится туда вместе со своими учениками и учителями.
Здание осталось – и так и стояло затем годы серым монолитом, зияя пустыми окнами и привлекая детвору во всей округе своей загадочностью, лабиринтом помещений, лестничными пролетами без перил и особенно – пустыми стенами, на которых можно было безнаказанно написать краской что угодно.
Спрятавшись в одном углу подвала во время «обстрела», Ролекс сидел и ковырял пальцем одно странное углубление в грязной серой стене, почти не видимое в темноте. Вдруг на Ролекса хлынул яркий свет, и он свалился во внезапно и бесшумно открывшуюся нишу в стене, сразу и захлопнувшуюся.
Запищав от страха, Ролекс увидел себя зажавшимся в угол странного для заброшенной школы помещения размером с большой лифт, с чистыми и гладкими металлическими стенами и без кнопок, несущегося куда-то в пространстве. Как подсказал Ролексу поднявшийся вдруг желудок – вниз.
Двадцать две секунды ужаса – и двери снова бесшумно открылись, впустив влажный кондиционированный воздух с запахом сирени. Ролекс ошалевшими глазами смотрел на четырех человек в светло-зеленой армейской форме со странным оружием на бедрах, стоявших по обе стороны от лифта и жевавших какие-то булочки.
Помещение не отличалось интерьером – в нем было две безликих двери, белых на сером фоне стены, и опять же белый письменный стол справа, на котором стоял телефон. Больше в комнате ничего не было. Один из людей, молодой мужчина с только пробившимися усами, уронил булочку, но тут же схватился за оружие. Другие с сомнением посмотрели на странного человечка, который полулежал в лифте. Старший подошел к столу и кратко что-то сказал в телефон.
Так, по ошибке, Ролекс оказался у Скунсов. Нельзя сказать, что Скунсы плохо с ним обращались, но работать заставляли по двенадцать часов в день – переложили на него свои обязанности по уборке помещений базы. Обедать Ролекса пускали в общую столовую под присмотром дневального, который и должен был прибираться, а спать отводили в кладовую, где воняло крысами и старой поношенной одеждой. Эта кладовая и стала для Ролекса моментом прозрения.
Там были: детали скафандров, далеко не таких примитивных, как на картинках с Гагариным и Титовым; старые, никому не нужные отчеты о сообщениях с других звездных систем о поставках продовольствия; записи споров с начальством о финансировании базы, приказы, почему-то никуда не подшитые, о приеме в штат и снятии с довольствия, акты имущественной проверки базы, где проскальзывали такие пункты, как «аннигилирующий бластер», «транспортный корабль класса планета-спутник», «аптечка с противоядием от мегатеронов со спутников Проциона А» и разные другие обычные или невероятные вещи.
Баллоны с какими-то газами, неивестными Ролексу, сломанные переговорные устройства, несколько монет неземного происхождения, найденные Ролексом на полу. Книги с пейзажами, где реки текли по воздуху (воздуху ли?), а в небе висела двойная звезда.
Через некоторое время после утомительного бдения над протирочной машиной был еще один момент прозрения. Среди справочников и старинных отчетов базы Ролекс нашел документ, предназначенный строго для персонала лазарета, в котором определялись нормы введения в пищу персонала депрессанта. Депрессант предназначался для дозированого добавления в пищу рядового состава, которого на базе были сотни штатных единиц. Не настолько много, чтоб они не могли работать и корпели над гальюнами, но настолько, чтобы крамольные или мятежные мысли о предназначении базы обходили их головы далеко по околице.
Ролекс сидел тогда в углу на топчане, слушал разговоры нескольких техников за стеной о девочках и автомобилях, чувствуя, что на лбу выступает пот. Он тоже любил покушать еду с кухни, но, видимо, не отупел за месяц пребывания на базе настолько, чтобы не понять, что он прочитал только что. Взяв смету, напечатанную черной краской на пластиковой карточке, он быстренько засунул ее в груду хлама подальше, чтобы никто, не дай Бог, не заметил, что он ее читал. Эта научная фантастика, думал Ролекс, не настолько великая часть моей жизни, чтоб умереть за нее. Лучше я помру дома и от старости.
