Минут, может быть, через сорок девичьи голоса, визг и глупый смех начали удаляться. Выждав на всякий случай еще немного, он, весь в грязи, робко вылез из своего убежища и заполз в серую, подернутую уже туманом реку. Проплыв до противоположного берега, встал под нависающими над водой ветвями, умылся. Купание не доставляло теперь ни малейшего удовольствия, хорошо хоть крапивный зуд прошел. Переплыв обратно, он поднялся на берег и прислушался. Издалека донесся прощальный взрыв девичьего веселья. «Дуры набитые! Ладно, а как я домой-то? Надо успокоиться, взять себя в руки. Пока, слава богу, ничего страшного не произошло, а если начну паниковать, все это может закончиться паршиво». Задумавшись, он вновь присел на корточки в камышах. Рядом плеснула крупная рыба. Потом еще раз, подальше. Комары, которых, кстати, в том году было меньше, чем обычно, опять нашли его. Почти стемнело. Он хотел найти какую-нибудь тряпку или, на худой конец, газету, но сколько ни бродил от кострища к кострищу, тряпок и подходящих газет не обнаружил. Пришлось соорудить из лопухов нечто вроде дикарской юбочки. На это потрачена была уйма времени и стараний, но получилось не очень и в целом весьма сомнительно. «Пожалуй, если кто повстречает меня в таком виде, это еще почище будет, чем совсем голым». Тем не менее в этом «костюме» он чувствовал себя куда увереннее.
Идти предстояло по берегу, потом – через рощу и пустырь, где поселковые пацаны обычно гоняли футбол, затем – через свалку, в обход терриконов. Можно было, конечно, свернуть с пустыря на зады лесного склада, перейти через железку прямо на шахтный двор, а там и до кабинета, где в шкафу висела спецовка, рукой подать. Но на территории шахты всегда болтался народ. Появление «товарища начальника» во фривольной юбочке из лопухов вызвало бы фурор. «Нет, не пойдет, такая история может выйти, что лучше не придумаешь! Лет через семьдесят, при коммунизме уже, старики будут шамкать на завалинке: „Поштой, это когда жа было? В тридцать осьмом? Когда дирехтора шахты тогдашнего в голом виде пымали? Да-а, было дело, я-то сам, конешно, не застал, но папаша мой, покойник, рассказывал, что бегал он, голубчик, на четвереньках в чем мать родила и взрыкивал по-звериному. Больше часу его всею шахтой ловили, а покуда вязали, да пока еще машина из сумасшедшего дома приехала, двоих покусать успел”». Картина получилась до того красочная, что он, чуть было и в самом деле не зарычал. На небе выступили первые звезды, и старый уже месяц начал потихоньку высовывать желтый рог из-за террикона семнадцатой шахты.
Слепко легко бежал по утоптанной тропинке, едва заметной под раскидистыми деревьями. Повсюду на каждом листочке и каждой травинке светилось по светлячку. Рои голубых искр деловито сновали в глубине рощи. Другие, оранжевые, гораздо более яркие и крупные, скользили над самой водой. В одном месте ему послышалась какая-то подозрительная возня в кустах бузины, и сей опасный участок он преодолел ползком. Его юбочка при этом совсем развалилась. Евгений Семенович взял из нее на всякий пожарный случай один лопух покрупнее и побежал дальше так. Пустырь обогнул по краю – месяц быстро набирал яркость, становилось все светлее. «Нет, не может быть, чтобы светлее, это обман зрения. Или все-таки может?» Занятый теоретическими рассуждениями, он и сам не заметил, как пересек свалку. Впереди чернело огромное пятно террикона. Надо было на что-то решаться. «Черт, на свалке наверняка можно было найти, что-нибудь подходящее. Вернуться?» Но возвращаться не хотелось, тем более что позади, там, где он только что пробегал, вдруг залаяла и завыла собака. Нигде не было ни огонька, только месяц да тусклые голубые сполохи на копрах. Со стороны шахты долетал грохот разгружаемых скипов. Лезть туда было безумием.
