«Ничего себе! Те считают, что я людей по собственной прихоти сажаю, а эти – что меня самого могут в любой момент посадить. За что они все меня держат?» Подслушивать надоело, к тому же кто-нибудь мог увидеть его с улицы. Евгений Семенович подобрался к затянутому марлей окну комнаты. Там, в колыбельке, спал его сын. Вцепившись в край подоконника, подтянулся и стал отдирать марлю, кое-как прикрепленную женой канцелярскими кнопками. Проделав подходящее отверстие, он ужом заполз внутрь. Ребенок мирно спал. Из-за прикрытой двери слышались приглушенные голоса. Евгений Семенович трясущимися руками натянул пижаму, аккуратно висевшую на спинке стула. «Всё! Теперь – всё! Победа!» Минуты три он сидел, глупо улыбаясь и потирая руки, но опомнился и торопливо прикрепил марлю, как была. Лег на кровать, накрылся простыней. Монотонные голоса за дверью умолкли, вновь зазвучали с улицы. Феликс таки убрался. Евгений Семенович ждал, затаив дыхание, а жена все не шла. Шаги на кухне то удалялись, то делались громче. «Чего жена там ходит?» Дверь распахнулась, и свет упал прямо на него.
– Женя, ты?!
– Кто ж еще? – «сонным» голосом ответил он.
– Как ты сюда попал? Я изревелась вся!
– Тише, Сережку разбудишь.
– Вставай, вставай сейчас же, – она потянула с него простыню.
Он сопротивлялся, шипел, что «устал и вообще очень спать хочется» и что «утром поговорим», но был побежден и выведен на кухню.
– Господи! Что с тобой? И с такими ногами ты в постель залез? А руки? А лицо? Ужас!
Пришлось ей все рассказать, за исключением, конечно, эпизода с купальщицами. Наташа только головой качала. По ходу рассказа Евгений Семенович все сильнее заводился, особенно когда дошел до подлой болтовни старых чаевников.
– А вы с Романовским вообще думали, что меня, меня! – могли арестовать! Ничего себе, собственная жена…
Они немного посидели, обнявшись, прижавшись лбами, потом она согрела воды и помогла ему помыться.
Когда Евгений Семенович проснулся, солнце, еще ласковое, высвечивало розовые пятна гладиолусов за окном. Скоренько позавтракав, он поспешил на службу. Там первым делом звякнул Романовскому и успокоил насчет собственной персоны, не удержавшись, впрочем, от некоторой доли сарказма. Уже ближе к вечеру заглянул в партком. Кроме поганца Перфильева он застал там, в частности, Федорчука. Тепло поздоровавшись с присутствовавшими, начальник шахты подсел к столу, всем своим видом выказывая желание поучаствовать в беседе, прерванной его приходом. Собеседники смущенно кряхтели, отводили глаза и помалкивали.
– Так что, товарищи, о чем у вас тут речь шла?
– Да, это самое, Евгений Семеныч, ерунда всякая, – заперхал Перфильев.
– А все-таки?
– Да вот Федорчук тут всякие зловредные слухи распространяет.
– Ничего я не распространяю, – всполошился Федорчук, – а передаю, что слышал от надежных людей!
– И что же вы от них слышали?
– Будто бы вчера ночью, аккурат когда свету-то не было, голый мужик по поселку бегал.
– Ерунда это, товарищ Слепко, не обращайте внимания. Мы вот тут говорим ему, чтобы не разносил эту поповскую заразу.
– Поясните, Федорчук, что еще за голый мужик и при чем тут попы?
– Мужика того люди видели, как он с кладбища вылез и по улице побег. Погнались за ним, да не догнали, а потом он на танцплощадке при всем народе объявился, и многие еще в бурьяне его видели, рядом с парком.
– Раз видели, почему не задержали?
– Говорят, забоялись.
– Забоялись? Действительно, Федорчук, вы разносите какие-то дурацкие сплетни. Нашли чего обсуждать.
– Да мы так просто, товарищ начальник.
– Чем без толку время убивать, давайте лучше обсудим, как нам организовать строительство новых домов. Я думаю, если сумеем без раскачки начать в начале сентября, то к двадцатой годовщине Октября сможем уже закончить. У меня такой опыт есть, по предыдущей шахте.
Его слушали с открытыми ртами.
– Так, это, значит, выходит, мы сейчас начнем строить?
– Разумеется, давно ведь решили.
– Мы думали…
– Думали они. Вы только всякий вздор готовы на веру брать! Кстати, Федорчук, вы мне так и не ответили, при чем тут попы?
– А при том, товарищ Слепко, что многие узнали мужика того!
– В один голос, можно сказать, брешут, – многозначительно добавил Перфильев.
– И что же они брешут? – севший голос выдавал Евгения Семеновича с головой.
– А то и брешут, что не живой человек это был!
– А кто?
– Ванька Кудимов, покойник, Царствие ему Небесное.