Для его отношения к искусству характерна также редкая принципиальность. Он отважился стать пропагандистом русской музыки (особенно это касается произведений Мусоргского и Римского-Корсакова) в то время, когда они еще не были популярны даже в России, и это делает ему честь как артисту. Будучи совсем еще молодым певцом, чуть ли не начинающим, Шаляпин отважился исполнять их произведения в концертах и отстаивать исполнение их опер на сцене, причем он добивался своего, хотя это было совсем не выгодно и даже причиняло ему неприятности. Несмотря на это, он упрямо и последовательно отстаивал свои позиции, а его художественная интуиция оказывалась почти безошибочной.
Шаляпин был невероятно самолюбивым и тщеславным, причем иногда в абсолютных мелочах. Он неохотно признавал свои ошибки, даже если они были очевидны.
Самолюбив он был чрезвычайно, и к тому же по-детски горяч и экспансивен.
Как-то раз – а это было еще в Москве – он предложил мне сыграть с ним в бильярд – других игроков не оказалось. Мне было тогда лет тринадцать, я бильярдом очень увлекалась и вместе со своими братьями и сестрами проводила за ним каждую свободную минуту.
– Сыграем? – предложил мне отец своим неторопливым голосом.
И не дожидаясь ответа, прибавил:
– Дать тебе, что ли, двадцать очков вперед?..
– Ну, давай, – ответила я на всякий случай.
Я его обыграла. И тут он вдруг здорово рассердился. По-настоящему. И холодно заявил:
– Это я нарочно, из вежливости.
Но глаза его глядели невежливо и даже недобро, они были
«белыми». Ему хотелось сорвать сердце, и он, не удержавшись, прибавил:
– А играешь ты плохо[110].
Директор императорских театров В. А. Теляковский вспоминал довольно нелепый эпизод:
