Он ездил по этой дороге, когда вывозил шалинцев в Ингушетию. Вдоль дороги стояли больные и протягивали к проезжающим машинам руки. Иногда он останавливался и вкладывал в эти руки какую-нибудь еду, если у него с собой была еда. Слабоумные что-то нечленораздельно мычали или невнятно произносили слова, не всегда уместные, и сразу начинали есть.
А что происходило в палатах, с теми из больных, кто не мог подняться, кто не мог самостоятельно передвигаться и показать, хотя бы знаками, что он хочет есть или пить?
Этого не знает никто. Этого никто не узнает. Никто не заходил в палаты к больным.
Никто не видел, как они умирают.
После второй чеченской войны в корпусах лечебницы разместилась воинская часть. Теперь это закрытая территория, доступ на нее запрещен.
Что увидели солдаты, первыми вошедшие в заброшенную лечебницу?
Разлагающиеся трупы на кроватях, на полу в коридорах, всюду на территории лечебницы, за кирпичной стеной. Растасканные собаками кости.
Там, на территории, есть братская могила, одна общая яма, в которую свалили останки и засыпали землей. Может, залили сверху бетоном или асфальтом, устроили плац для занятий строевой подготовкой.
И я увидел грех, за который мы были наказаны поражением и гибелью. Не смерть сотен и тысяч федералов, пришедших на нашу землю с оружием в руках. Гибель детей Бога, его вечных детей, безумных, беспомощных, забытых и брошенных нами.
С Артуром Дениевым я познакомился там, на птицефабрике. Он был на пару лет моложе, чем я. Немного ниже меня ростом, но формой черепа и лицом очень похож. У него были такие же мягкие, славянские черты, русые волосы и светло-зеленые глаза. В отряде шутили, что это проказы моего прадедушки.
Мой прадед был легендарной личностью. В Первую мировую войну он отправился на фронт, вступив добровольцем в Дикую дивизию. Вернулся на белом коне с отрубленным левым ухом и немыслимыми погонами на черкеске. Сельские балагуры рассказывали, что ухо коню он отрубил сам перед возвращением домой, чтобы рассказывать небылицы о своем участии в кровавых сечах, где шашки врагов свистели у его лица. А однажды даже отрубили ухо его боевому коню – сам он едва успел увернуться.
На самом деле он служил конским доктором, ветеринаром, и, весьма возможно, в боях вообще не участвовал.
Послушать Бети, так за подвиги его дважды награждали Георгиевским крестом, но он отказался надеть символ русской веры, так как был мусульманином. А еще его якобы произвели в большие начальники, офицеры. Чему свидетельством были красивые погоны.
Что это были за погоны, доселе не известно. Действительно ли он получил воинское звание или снял погоны с мертвого, а, может, выменял или купил их – не знаю. В Дикой дивизии выходец из Чечни едва ли мог дослужиться более чем до какого-нибудь унтер-офицерского звания.
Хвастовство прадеда вышло его потомкам боком: после Гражданской войны большевики внесли нашу родовую фамилию в черный список классовых врагов, как семью царского офицера или, может быть, генерала. Изза этого мой дед имел проблемы с поступлением на рабфак и был вынужден фамилию сменить.
Сам прадед особенным репрессиям не подвергался. Он спокойно жил в Шали до самого выселения чеченцев в Казахстан. После возвращения с германского фронта он сменил амплуа: из бесстрашного воина стал врачом. Вернее, обратился к полученной на войне профессии ветеринара. А лошадей лечить или людей, он большой разницы в этом не видел. Его пациенты тоже.
Лечил мой предок методами народной медицины. Иногда следуя собственным оригинальным разработкам. Так он вылечил человека, который от стресса получил паралич. Раздевшись догола и обмазавшись сажей, он вскочил в окно к больному с горящим факелом в руках, крича: «Пожар! Пожар!»
Паралитик от ужаса забыл, что не умеет ходить, вскочил с лежанки и побежал из дома в сад. Шоковая терапия. Подобное лечится подобным – это еще Авиценна сказал, но прадед не читал Авиценну, до всего доходил своим умом.
В Казахстане он еще раз откорректировал свой имидж. Теперь он стал святым, элией, давал советы и делал предсказания, спасал соплеменников от всех бед и горестей, изготавливая священные амулеты, – в кожаный треугольничек зашивалась бумажка с цитатой из Корана и вешалась на шнурок. Для того чтобы продемонстрировать магическую силу амулетов, элия устраивал следующее представление: собирал публику у проруби и показывал листок с арабской вязью. Потом прилюдно рвал его на мелкие кусочки и бросал в прорубь. Когда обрывки пропадали в темной воде, он делал над прорубью несколько пассов, и эта же бумажка вновь оказывалась в его руке. Или такая же бумажка.
Маловерные утверждали, что это просто фокус. Однажды некий чеченец решил разоблачить святого. Он надумал повторить трюк, написал две одинаковые бумажки, сам порвал одну и после, вытащив из рукава похожую, продемонстрировал: вот она!
Но элия покачал головой и сказал: «Нет, это другая. Ты просто написал на двух бумажках, одну порвал, а другую нам показываешь. А та, которую ты порвал, – у меня».
