Артур подал ей руку, набросив на свою ладонь платок, чтобы не касаться ее ладони. Она оперлась на его руку и встала.
Почему они уводят ее? Куда!!
Я вскочил, я хотел крикнуть:
– Отставить!
Она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Она снова улыбалась, ее глаза сияли, синим, синим, синим! Они шли в парк. Я смотрел в парк.
У каждого дерева, прислонившись, стояли.
И некоторые держали в руках рации, они говорили с кем-то по рации, а у двоих не было раций, и они протягивали пустые руки.
И все время кто-то стрелял, и в небе было уже целых два солнца, но ни одно из них не грело, и холод сырой, коварный пронизывал до костей. И меня начала бить крупная дрожь, но это от холода. Это от холода, доктор.
И я услышал звонок.
И пришел в сознание.
Это была всего лишь большая перемена, а сейчас дети бежали на урок, школьные двор и парк опустели.
И я тоже ушел.
Как я себя чувствовал?
Меня немного тошнило.
А это место, доктор… никто не знает, но это странное место. Надо сообщить куда следует. Рядом школа, дети. Надо поставить забор. Хорошую ограду. И электрический ток. Они там. Они все – там! Понимаете? Они до сих пор там, все остались. Только меня нет. А я? Я не хочу, доктор. Я не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу…
Нет-нет. Все хорошо. Я спокоен. Ничего не надо. Завтра я приду в это же время. До свидания.
Что было дальше со мной? Где я был, чем занимался после шалинского рейда, после бегства из Шали?
За пару дней мы, шестеро, остатки шалинского истребительного батальона, добрались до условленного пункта в горном Веденском районе. Где батальон был, если можно так сказать, расформирован. Мне не дали руководить другим боевым подразделением. Видимо, как полевой командир я зарекомендовал себя не лучшим образом. Или сработала протекция дяди, как всегда. Меня сделали связным.
В крупных боестолкновениях я больше не участвовал. На мою долю досталось только несколько мелких стычек. Я не раз был на краю, в одном шаге от смерти. Как тогда, в лесу над рекой Басс. Бывало, ночевал в лесу и совершал рейды с боевыми подразделениями. Иногда оставался в домах у наших людей. Чаще всего я пробирался от одной чеченской части к другой через территорию, занятую федералами. Нес сообщения, распоряжения и планы ГКО – устно, записанные в моей памяти.
Но и этот период моей боевой биографии скоро подошел к завершению. Через несколько месяцев закончилась война. Как война. Как я понимаю это слово – война. Это когда сражаются две армии, каждая из которых занимает свою территорию. У Ичкерии не осталось больше ни армии, ни территории. Боевики перешли на подпольное положение. Стали партизанами. Диверсантами. Террористами.
И мне нашлось новое применение.
И снова меня протолкнул Лечи. В последний раз. Успел, перед самой смертью. В августе 2000 года Лечи погиб. У селения Белгатой, не знаю, как его туда занесло, столкнулся с федералами. По сообщению российских властей, группа из 11 боевиков во главе с полевым командиром, известным под кличкой Профессор, была полностью уничтожена.
Тогда, в Шали, после попытки взять комендатуру я с батальоном отошел к своему КП, в школу. Я сидел в директорском кабинете, и один боец, уже не помню, как его звали, занес чемодан Арчи.
– Майор, это вещи Дениева. Что с ними делать?
– Оставь. Я посмотрю.
Я задумался. Отдавать родственникам нельзя. Сообщать о его смерти… если они не узнали сами, то, может, так оно и лучше для них…
Открыв чемодан, я нашел документы, деньги, фотографии родных – все это засунул к себе в карман. Остальное запихал обратно и задвинул чемодан под стол.
Только на точке сбора, в Веденском районе, я вспомнил о своих документах. И не нашел их. Правильно. Ведь я оставил свои документы в кармане куртки, которой накрыл тело Арчи. Зато я нашел у себя документы на имя Артура Дениева. Вышло так, что мы с ним поменялись документами. И жизнями. Но тогда я еще не знал.
Мою настоящую личность перед встретившими нас лесными братьями засвидетельствовали бойцы из батальона. Перед ГКО – Лечи, с которым мы еще виделись коротко, пару раз. Лечи предложил использовать документы и легенду Артура для передвижения по территории, занятой федералами.
Как выяснилось позже, Дениева похоронили за меня. Похоронная команда из мечети нашла на нем документы и внесла в списки мертвых Тамерлана Магомадова.
Об этом сообщили моим родителям. Раньше, чем я смог передать весточку, что жив. Я не успел… сердце матери не выдержало. Отец превратился в седого немощного старика…
И я виноват в этом. Один только я.
Почему я продолжал делать это? Во что я верил? Чего мы могли добиться?
Ни во что я не верил уже давно. Просто… у меня не было выбора.
У меня действительно не было выбора.
Те несколько месяцев, которые я провел в Чечне сразу после боя в школе, когда я был связным у «лесных братьев», какой тогда у меня был выбор? Вернуться домой? Сказать: я тот самый Тамерлан Магомадов, один из участников рейда на Шали, да не просто участник, а полевой командир, майор национальной гвардии Ичкерии? Сколько бы я прожил после этого?
