Пришел Костя, и они втроем, вместе с хозяйкой, стали готовить обед. По-семейному сидели за столом. Светлана Сергеевна полностью в них уверилась, тем более что Костя вместе с вещами привез хозяйке сборник Анютиных рассказов с портретом автора.
Анна в подробностях рассказала Косте о результатах наблюдения, и оба они решили, что с наступлением темноты, при электрическом освещении, им удастся кое-что разглядеть получше.
Костя задержался дотемна, и они с радостью убедились, что теперь даже при задернутых шторах им отчетливо виден силуэт старухи. К шкафу она долго не подходила, но после того, как у нее побывала женщина, поднялась и проковыляла к нему. Костя наблюдал в бинокль, — маленький, театральный, но достаточно сильный. Ведьма открыла дверцу и склонилась в правую сторону и вниз и долго оставалась в неподвижности, — очевидно, там был тайник и старуха что-то в него закладывала.
— Да, руку ее я вижу, а вот что она держит… связку ключей, что ли? — этого разглядеть не могу.
Музейная крыса проковыляла к столу и придвинула к себе лежавшую на левом углу сумочку. Порылась в ней. Может быть, там ключи?.
Все свои догадки он сообщил Анне и попросил, чтобы она была бдительной, замечала и старалась расшифровывать малейшие движения Регины Бондарь.
Три дня наблюдала Анна, а на четвертый сказала:
— Надо действовать!
К тому времени Костя приобрел для нее коротенькую юбочку и черные лосины, плотно обтягивающие ноги, черный парик, зеленые туфли и такого же цвета наплечную сумку. Но самая важная деталь ее театрализованного туалета — наклейка на нос: ее красивый славянский носик превращался в клюв хищной птицы. И Анна, глядя на себя в зеркало, хохотала до слез и очень не хотела, чтобы с таким носом ее видел Костя.
Заранее обговорили все детали: как ей входить, как выходить, где с автомобилем ее ждать будет Костя. Все она выучила наизусть и дважды ходила в музей, репетировала.
Смущали ее постовые: вдруг как не наши!
— Наши, наши! — успокаивал Костя. — Тут уж не может быть никаких сомнений. Старрок как пришитый сидит в своем кабинете и ждет начала операции.
И операция началась.
Из раздевалки музея Анна не пошла на главную лестницу, а свернула в крыло служебных помещений, поднялась на второй этаж. Здесь в коридоре ей встретились постовые, их было двое: один в начале коридора, другой — в конце, поблизости от входа в кабинет главного консультанта. Анна знала, что тут дежурит милиция, которая будет ей помогать. Главная миссия постовых — никого не впускать в комнату на время, пока Анна будет там находиться.
Старок им сказал: «Девушка будет в короткой юбке с зеленой сумкой через плечо».
Завидев ее, постовые оживились, лица засветились улыбкой. И она им кивнула и улыбнулась в ответ. Вспомнила, какой у нее ужасный нос, и почувствовала, как лицо покрывается краской.
В комнату вошла робко.
— Можно к вам?
— Попробуйте. Хотя вы уже вошли.
Шла медленно, краем глаза оглядывала стены, шкаф. Сердце билось толчками, отдавалось в ушах. «Никогда так не волновалась», — успела подумать она.
Присела к столу на край кресла.
— Вот перстень, — протянула старухе. Но та не шелохнулась, смотрела зло и с любопытством. Косила глаз на перстень, но видела и юбку, обнажавшую слишком много, — даже для самых бесстыжих дев.
— Перстень? Ну и что с того! — скрипуче, как ржавый лист железа, каркала Регина. — Если уж у вас есть перстень, так его надо в музей, а?
Протянула руку и кривыми пальцами, словно когтями, захватила перстень.
— Говори, милая, говори — зачем пришла. Я разве комиссионный магазин или ломбард?
— Хочу знать: дорог ли, хорош ли?
— Она хочет знать! А я при чем? Я тоже хочу знать, но только то, что мне нужно, а это зачем? Перстень! Разве мало на свете перстней? И как я могу знать?
— Вы большой специалист, самый большой в городе.
— О-о! Это интересно. Кто вам так сказал? А? Кто?
Регина спрашивала, но голос ее затихал, фразы становились бессвязными. Смотрела на перстень через лупу и все плотнее приникала к окуляру, подавалась вперед, словно ей подбросили осколок Тунгусского метеорита.
Перстень был тот самый, который Костя показывал ювелиру в Волгограде.
Анна знала его ценность, видела, как он гипнотизировал старуху, и та все больше волновалась, тяжело, прерывисто дышала. В одной руке она держала лупу, в другой — перстень и смотрела на него то сверху, то сбоку, и, казалось, не было силы оторвать ее от стола.
Перевела дыхание, обратила взгляд на Анну, — взгляд безумный, лихорадочный, — точно хотела спросить: «Ты еще здесь?»
Но сказала другое:
— И что?.. Перстень! Откуда он у тебя?
— Бабушка отписала, в завещании.
— И видно, — бабушка. Он старый, немодный. Перстень сжимала в кулаке, до хруста в пальцах.
«Еще не отдаст!» — мелькнула мысль. А старуха все больше теряла самообладание. Правая рука хваталась то за прибор, стоявший на краю стола, то за альбом. Подгребла к себе альбом, листала страницы. Впилась лупой в большой, нарисованный яркими красками перстень. Анна вытянула шею, узнала копию своего. Под ним слова: «Князь Потемкин подарил Екатерине II…»
