Огерн покачал головой.
— Рассказывать трудно — выйдет или слишком мало, или слишком много. Я искал видения и нашел его — так делают все шаманы. Что же до остального, то меня учили, и я учился.
Бихару принялись оживленно переговариваться друг с другом. Они были явно взволнованны и напуганы. Глядя на них, Огерн вдруг затосковал: он понимал, что больше никогда не сумеет быть просто другом среди друзей, что теперь ему суждена судьба того, к кому относятся с почтением, но кто живет как бы поодаль от других.
Да, другом среди друзей ему больше не быть — другом он оставался теперь только для Лукойо. И Огерн решил с этих пор сильнее, чем прежде, заботиться о полуэльфе.
— А зачем мы тебя ждали? — тихо спросил Дариад.
Бихару все, как один, обратили взгляды к юноше. От Огерна не укрылось, что за прошедший месяц Дариад приобрел огромное уважение сородичей — может быть, из-за того, что наотрез отказывался уйти и нарушить данное слово?
Но нет, уважение Дариад заслужил потому, что оказался в конце концов прав.
— Мы должны сразиться с Багряным, — просто ответил Огерн.
Бихару перевели глаза на Огерна. Было видно, как им всем стало страшно, но страх тут же сменился решимостью. Огерна потрясли твердость и мужество кочевников. Он понимал: прикажи он им пойти в логово дракона и принести ему драконью голову — бихару погибли бы, но сделали бы это.
Если бы приказал им он.
Впервые в жизни Огерн уразумел, с каким глубоким чувством другие люди впитывают сказанные им слова, как на них действует самое его присутствие. И еще он подумал о том, что, наверное, впервые в жизни его присутствие оказывало столь сильное влияние.
Дариад торжественно кивнул.
— Но почему мы должны сделать это?
— Потому что Песчаное море — дело рук Улагана, — отвечал Огерн. — Пока он жив, засуха будет продолжаться, а Песчаное море — становиться все шире. Если мы уничтожим Улагана, засуха прекратится, в пустыне появятся оазисы, а к тому времени, когда на свет появятся твои внуки, в пустыне станет достаточно влаги, чтобы она снова могла плодоносить. А если Улаган будет жить дальше, то вашим внукам придется бежать в другие земли.
— Значит, мы сделаем это, — твердо проговорил Дариад, и племя одобрительно взревело.
Огерн окинул бихару взглядом и улыбнулся.
— Но как мы можем уничтожить Улагана? — спросил Дариад. — Как человек может убить улина?
— Помните, что улины — не боги, — отвечал Огерн. — Никто из улинов — не бог. Они всего лишь другой народ, другая раса, более древняя, вы ведь сами мне так говорили.
— Это верно, — подтвердил судья, — но тем не менее они могущественны, они намного сильнее нас, недолговечных и хрупких.
— Как может смертный человек убить улина?
— Этим займутся другие улины, — пояснил судье Огерн. — Но для того чтобы обрести преимущество над Багряным, нужно сделать так, чтобы улинам достался один Улаган, без его приспешников. Нам предстоит уничтожить всех мерзких тварей, созданий Улагана, и ульгарлов, ими управляющих.
— А ульгарлы смертны? — спросил один из бихару.
— Смертны, — заверил его Огерн. — Они ведь наполовину люди, а даже улина можно убить. Раз так, значит, ульгарлов убить еще легче!
— Раз человек может это сделать, мы это сделаем! — возопили кочевники.
— Сделаем, — повторил Дариад, когда крик утих. — Но как?
— С помощью моего колдовства, — отозвался Огерн. — Я займусь этим, а вы пока, пожалуйста, сверните лагерь и нагрузите верблюдов. А потом мы отправимся на Куру!
Бихару радостно вскричали, развернулись и бегом бросились к шатрам.
— Что за колдовство? — встревоженно поинтересовался Лукойо.
— Это Зов, — ответил Огерн. — Когда Манало ходил по разным племенам, он всем дал знаки — когда эти люди увидят на небе знамения, они выступят на Куру.
— А как же они узнают, куда… ой, понял… — устыдившись, пробормотал Лукойо. — Манало, конечно, сказал им, куда идти.
— Кроме того, он наверняка рассказал им, какие трудности могут встретиться на их пути, — добавил Огерн. — Он научил меня заклинанию, с помощью которого я смогу явить разным племенам эти знаки, но на это уйдет некоторое время.
От стоянки бихару донеслись радостные крики.
— Что там такое? — встревоженно выпучил глаза дверг.
— Женщины, дети и старики, — ответил Лукойо. — Наверное, радуются тому, что наконец смогут покинуть это место.
Огерн кивнул.
— Покидать стоянки — это им не впервой.
С этими словами он спешился и принялся палкой, которой прежде погонял верблюда, чертить на песке какие-то знаки. Лукойо, нахмурив брови, наблюдал за другом. К нему тихонько подошли и встали рядом дверг и клайя.
Огерн покончил с рисованием и стал ходить между знаками, напевая. Песня его звучала все громче, становилась все мелодичнее, а движения — все более плавными, отточенными, и, наконец, он затанцевал. Затем танец замедлился, и Огерн завершил песню, неторопливо поворачиваясь на одном месте, поочередно устремляя поднятые руки к четырем сторонам света. А потом он вскричал и, тяжело дыша, упал на колени.
Лукойо подбежал к другу.
— Огерн! Что с тобой?
