До Амура-реки он не дошёл, но на нашей даурской земле след оставил немалый. Его стараниями был восстановлен Нерчинский острог и построено ещё четыре. Премного положил он трудов во славу государства Российского.
В том походе ходил вместе с ним сын его Еремей да протопоп-раскольник Аввакум. Натерпелись казаки лишениев и тягот, что на несколько жизней хватит. И голодали, и от цинги зубы выпадали, и морозами лютыми телеса свои изнуряли. Далёкий путь проделали они по воде и пешими. А пешими не просто шли, но ладьи свои волоком тащили. Из Енисея в Верхнюю Тунгуску, далее в Ангару. В Братском остроге остались на зимовку. Опосля — к озеру Байкал, реке Хилок, озеру Иргень, реке Иногде. А окончились их страдания у рек Шилки и Нерчь. Не все казаки возвернулись домой в Енисейский острог. Многие животы положили в том далёком походе. Кто от хворей разных, кто от голода, кто от холода, кто от стрел маньчжурских и даурских».
Такое окончание повествования Степана искренне растрогало девушек, они не стыдясь утирали с глаз слёзы.
— И где ты, Стёпа, всё это разузнал? — поинтересовался я с толикой иронии. — Неужели в школе рассказывали?
— Пошто в школе? Казаки мы, и весь род наш помогал по мере силов своих в завоевании этих земель. Негоже забывать славные дела родителев своих.
Мне стало стыдно. А ведь я знал историю своего рода только до третьего колена. И то с пропусками. Уравняла нас всех революция. Оставила без роду и племени. Людям прошлых времён в головы не вдалбливали историю победившего социализма. Они хранили память о предках… Вон Степан как по-писаному чешет.
А у него нет за плечами десяти классов и техникума в придачу. Отучили нас от привычки знать своих предков, помнить их дела — добрые и недобрые, гордиться, если заслужили, их подвигами во славу Отечества…
Так и спускались мы, подчиняясь медленному, но надёжному течению Амура-батюшки. Слушали познавательные беседы молодого казака об истории завоевания родного края.
На следующий день, ближе к ночи, добрались до села под названием Радде.
— Ну, а это название ты можешь объяснить или нет? — поинтересовался я.
— А проще пареной репы, — ухмыльнулся Степан. — С этим господином я знаком лично. И даже, было дело, когда он уезжал в Рассею, подмогал его гурбарии переносить.
— Ну, ты даёшь. Учёный был, что ли?
— Богатого ума человек, но забавы у него, конечно, по сравнению с нашими хлопотами пустяшные. Словно дитё малое, гонялся с утра до вечера за бабочками и жучками разными. А поймает какую и ну радоваться, словно блаженный. Детишки повадились ему всяческую живность за леденцы таскать. И те и другие довольны потом. Дескать, надули друг друга.
Я недоверчиво качал головой и разглядывал неказистые домики селения.
— Ежели не веришь, могёшь у любого спросить, — насупился Степан. — Цельный год он в этом селении прожил, вот господин генерал-губернатор и сподобил, назвал это сельцо его фамилией.
Спрашивать я, конечно, ни у кого не стал, зачем друга обижать?
В Радде мы приобрели у местных баб всяческой зелени и добыли с десяток яиц, а на ужин девушки порадовали нас пирогами с зелёным луком и яйцом.
Все улеглись спать сытыми и довольными.
Прогнозы Степана подкорректировал шторм, который сорвался неведомо откуда. Буквально за десять минут до этого ничто не предвещало ненастья.
После сытного обеда мы умиротворённо сидели на солнышке и лениво перебрасывались словами. Вдруг снизу резко потянуло прохладным ветерком. По ровной до этого водной глади пробежала робкая рябь.
— Однако к берегу надо идти, — озабоченно произнёс Алонка.
Он с тревогой вглядывался в набегавшие с севера тучи. Тучи на вид были серыми и угрюмыми. Их приближение не предвещало ничего хорошего.
Осознав надвигающуюся опасность, мы со Степаном бросились к рулевым вёслам и развернули плот к берегу. Но, судя по скорости, с которой поднимался ветер, к берегу мы не поспевали.
— Парус! — опомнился я, и мы быстро стянули вниз хлопающее по ветру полотнище импровизированного паруса.
Через пять минут тихую и благодушную реку было не узнать.
Амур рычал и бушевал, словно попавший в капкан зверь. Ему вдруг стало тесно между ограничивавшими его свободу берегами, и он решил вырваться на волю, при этом яростно плевался в нас гребнями верховой волны. Недолго думая, словно по команде, мы с казаком оказались в нашей лодчонке и стали что есть сил выгребать к берегу. Позади лодки на верёвке болтался плот.
Мы с надеждой всматривались в ставшие тёмными очертания береговой полосы. Но, как обычно бывает в таких случаях, всё начинает подчиняться главному закону, закону подлости. Ни бухточки, ни заводи, а тем более русла впадающей в Амур речонки поблизости не просматривалось. А без мало-мальского убежища наш плот мог легко стать добычей нанайского бога воды Поди[17].
В лучшем случае разыгравшиеся волны выбросят наше средство передвижения на берег, в худшем — разобьют его.
