Все кончено. Все. Никогда уже не быть им вместе и не быть счастливыми. Но если Федя будет жить… Убийство их любви получит смысл. А сейчас, именно сейчас, она убивала их с Мироном любовь, когда на глазах у всех шла за Сультимом, как покорная пленница.
Фаина Лукинична Щербакова делила с Сультимом то ложе, на котором они с Мироном спали, и от этого позор ее был еще больнее, и мука ее была такой всеобъемлющей, что она словно окаменела. Она покорно отдавалась ласкам инородца – а он именно ласкал ее и сокрушался, что не может получить от нее «женский мед», что она его не хочет. Но она вставала на четвереньки, когда он этого требовал, и прогибалась как кошка, когда он говорил, что надо так, и садилась лицом к лицу с ним, обхватывая его ногами, и делала многое из того, что ей прежде и в голову бы не пришло: их с Мироном супружество было сладостным и нежным, но они всегда сходились лишь в одной позиции, которая считалась правильной, когда муж сверху осуществляет свою власть, а жена – снизу, покоряется. Сгореть бы ей со стыда из-за того, что вытворял с ней Сультим, но она сделалась каменной – и не горела.
Она как чужая проходила мимо Малаши и Феди. Боялась взглянуть лишний раз.
Она вместе с Акулькой обмывала тела Елизаветы Андреевны и Маши.
Марию Григорьевну бросили в яму с погибшими при штурме и зарыли в первый же день.
Машу замучили к следующему утру.
Елизавета Андреевна жила три дня, пока сама не покончила с собой, проглотив прядь своих собственных густых волос и задохнувшись.
Отец Григорий отказался ее отпевать. Акулька плюнула ему в лицо. Он пообещал предать ее анафеме. А Фаине Лукиничне сказал, что расскажет про Федю всем, как только Сультиму она надоест и он ее отдаст другим… А она ему непременно надоест!
Но надоесть Сультиму она не успела.
На пятый день плена, когда Фаина Лукинична расчесывала волосы, ожидая прихода своего хозяина, в ее спальню ворвался Егор, тот самый молодой казак, который в первый день рвал на ней одежду. Он схватил ее за волосы и поволок на улицу: в одной рубашке, босоногую, с гребешком в руке. Он был пьян, от него так и разило хлебным вином и солеными огурцами. И Фаина Лукинична ждала, что вот-вот появился Сультим и прикончит Егора, и на руках отнесет ее обратно, в их спальню…
Всего пять дней – и она уже думала: их спальня! Предательница, предательница… Как быстро она привыкла!
Егор вытащил ее к костру, вокруг которого сидели казаки, и пронзительно, срываясь на петуха, прокричал:
– Кто бабой не делится – тот наш общий закон нарушает!
– Какой закон, ты спятил? – лениво спросил старый казак. – Ну захотел он эту бабу себе. А я себе золотую чашу взял в собственное владение. И делиться не собираюсь.
– И я не собираюсь делиться, – еще громче, яростнее заорал Егор. – Это моя баба, я первый ее захотел, я бы с ним поделился, если бы он попросил, но потом, а он ее просто взял, а это моя баба!
– Ты, дурень, да Сультим тебя, – начал было пожилой казак, но не успел договорить.
Егор выхватил пистоль из-за пояса, ткнул в грудь Фаине Лукиничне и выстрелил.
Ей показалось – ее грудь взорвалась. Егор тут же ее выпустил – потому что на него кинулись. Но что было с ним – она не видела. В глазах ее стояла тьма. Рот был полон крови. Она задыхалась. Она лежала на снегу и чувствовала, как ее горячая кровь покрывает ее тело, как нежная теплая ткань – и тут же стынет.
А потом над ней склонился Сультим. И заклекотал как хищная птица. И запел. И от его песни ушла боль, и даже дышать стало легче. Он взял ее голову в свои руки, погладил пальцами по лбу, вверх и вниз, вверх и вниз, и Фаина Лукинична закрыла глаза и почувствовала, что тело ее становится невесомым и словно сжимается, сжимается в маленький теплый комочек…
А потом она умерла. И даже успела понять, что умирает, в тот самый миг смерти – успела понять.
Доктор Ошон Оюнович Хурхэнов долго осматривал лицо Сандугаш, осторожно мял, нажимал. Смотрел рентгеновские снимки. Смотрел ее фотографии – какой она была до. Лицо его было неподвижно и невыразительно, как у каменного божества. Он ни разу не выразил сочувствия или возмущения произошедшему ней. Он смотрел, с чем придется иметь дело. И выстраивал планы.
– Я не знаю, как будет выглядеть ваш нос после реконструкции. Возможно, иначе. Но мы сможем сделать его красивым. На самом деле, самое сложное – это не реконструкция костей, хотя понадобится несколько операций. Самое сложное – ваши шрамы. Часть рубцов можно иссечь, часть можно заполировать лазером, но я не обещаю, что они исчезнут. Но, конечно, если наносить макияж, их можно будет скрыть…
– Я понимаю, доктор.
– Вы не сможете вернуться к профессии модели.
– Я знаю. У меня уже есть другая профессия.
– Учтите, что операции и восстановительный период будут отнимать довольно долго времени. Ваша новая профессия это позволяет?
– Да.
– Вам выдадут список необходимых операций и процедур, а так же все, что нужно для подготовки. Когда будете готовы…
– Да, Ошон Оюнович, как только я буду готова.
