До двенадцати надо освободить номер. Обратный билет у нас на час двадцать пять.
Она предлагает посмотреть храм напротив. Собираем вещи.
Стойка ресепшен. Сдаем карточку-ключ.
Ненужные квитанции выбрасываю в урну, закидываю рюкзаки на плечо. Выходим.
Мимо гостиницы строем пробегает человек двадцать: парни и девушки, в джинсах и ветровках.
Бегут неуклюже, с ленцой. Рядом семенит молодой мужчина, в костюме и при галстуке. Выкрикивает речовку, бегуны подхватывают ее.
Прикладываю руку к козырьку бейсболки:
— Здравствуйте, товарищи! — зычно кричу по-русски.
Удивленные пятна раскрасневшихся лиц…
Сбиваются с ритма, едва не налетают друг на друга. Бегут дальше, оглядываясь.
— Это продавцы из супермаркета, — объясняет Ли Мэй. — Не в каждом, конечно, но бывает такое — для здоровья и коллективного духа.
В Шанхае подобного не видел ни разу.
Переходим улицу. Ли Мэй берет меня под руку.
Ее волосы снова собраны под резинку в хвост. Смешная пчела опять заняла свое место.
Высокие ворота. Мощеная площадь перед храмом.
Скамейки, деревья. Лотки с вареной кукурузой.
Дворники в светло-синих комбинезонах. Пахнет дымом.
Храм внешне очень прост: высокая крыша, желтые стены, перед входом — огромная черная курильница. По каждую сторону от нее — застекленная беседка, с символами «инь-ян». Сквозь стекло видны огоньки.
Слабый ветер тащит на площадь дым от воскуряемых палочек: китайцы зажигают их целыми пучками.
Ли Мэй хочет зайти внутрь храма. Я отказываюсь.
— Я и в русской церкви ни разу не был. Ты иди, если хочешь.
Она кивает и идет к ступенькам.
Выхожу за ворота. Вижу стаю голубей — делают круг над кварталом.
За листвой деревьев видна наша гостиница.
Хочется остаться здесь — на неделю, на пару дней, хотя бы до вечера... Взмыть над городом вместе с птицами, увидеть блеск солнца на водной глади, оглядеть с высоты крыши пагод, листву садов, праздные толпы пешеходов, еще раз услышать летящую от воды песню старика-лодочника и — кто знает — вновь услышать тихий, загадочный звон.
Я смотрю в сторону храма и вижу Ли Мэй. Она держит в руках дымящий пучок, подносит его ко лбу, кладет в огонь. О чем она молится, я не знаю.
Скоро приезжает Инна.
Как сказать об этом Ли Мэй — я не знаю тоже.
Накатывает тоска, стою посреди площади, как потерявшийся ребенок, и беспомощно оглядываюсь...
...Оглядываюсь в изумлении на гомонящий зал.
Лезу в золотистую пачку за сигаретой.
Только полюбуйтесь на меня. Со стороны, наверное, я здорово походил на варана в анабиозе: этакое бревно непонятного цвета с невыразительными глазами-буркалами под серой пленкой, не сразу и разберешь — чучело или настоящий. Хотя со мной проблем нет, я — настоящее чучело, и совершенно очевидно, что живое, потому что только живые могут так хотеть ссать.
Вылезаю из-за стола, с ловкостью далеко не вараньей, но скорее — жабьей. Жабы или лягушки, я не очень разбираюсь, сидят совсем недалеко от меня — в специальном аквариуме, рядом с рыбами и креветками. В одной из жаб я неожиданно узнаю мистера У: то же надменное выражение морды и тот же темный, непроницаемый взгляд.
— Зажарьте мне вот этого! — тычу пальцем в стекло аквариума.
Подходит официантка, стоявшая неподалеку. Повторяю и прошу не ошибиться: именно этого, толстого, мордатого, и назовите его мистером У, прежде чем зажарите.
Конца моей тирады официантка явно не поняла, но мистера У за заднюю ногу извлекли из аквариума — лишь светлые ляжки мелькнули! — и унесли на кухню.
Он пытался извернуться и злобно зыркнуть на меня напоследок.
Я отправляюсь на поиски туалета.
Туалет оказывается на втором этаже. В мужском — две кабинки для «большого дела» и три писсуара. Одна кабинка пуста, я вижу типичное продолговатое «очко» с несмытой кучкой чьих-то трудов. Во второй — дверь нараспашку — сидит на корточках парень в черной футболке и набирает смску на мобильнике.
— Хелоу! — поглядев на меня, приветливо говорит парень и возвращается к своему занятию.
— Не отвлекайся, — бурчу ему по-русски.
Это уже второй мой контакт за сегодня с присевшими по нужде людьми.
Отливаю в писсуар. Выхожу.
Между дверьми мужского и женского туалетов — раковина и зеркало над ней.
Перед зеркалом стоит мадам в бриджах и летней курточке. Симпатичная, лет тридцати, с модной до сих пор в Китае стрижкой «бабетта». Мадам склонилась к зеркалу и выдавливает прыщ на носу.
Терпеливо жду, покачиваясь. Раковина — одна на всех. Однако мадам слишком занята: переходит к области лба, придирчиво рассматривая кожу.
— Вы весьма привлекательны! — делаю ей комплимент по-китайски.
Она поворачивает голову, презрительно оглядывает меня. Уходит, цокая каблуками. Спускается по лестнице, оглядывается.
Мою руки и замечаю, что ширинка распахнута, и из прорехи грустно выглядывает рисунок на трусах — блеклое море и черные пальмы.
Трусы эти мне купила Инна год назад на Хайнане.
