Петр Сергеевич цыган не любил и откровенно побаивался, хотя признаться в этом прилюдно, как всякий интеллигентный человек, поостерегся бы. Но каждый раз, выходя из метро, приходилось опасливо смотреть по сторонам, не мелькают ли на бульваре цветастые юбки. На сей раз он о чем-то задумался, и, когда попал в кольцо из орущей, чумазой, хватающей за руки малышни — было уже поздно. Денег больших при нем не было, но портфель с бумагами он на всякий случай прижал к груди.
— Позолоти ручку, дорогой, всю правду тебе скажу, — преградила дорогу их шумная и развязная мамаша. — Что было, что будет, чем сердце успокоится.
Петр Сергеевич уже попадал в подобные ситуации, поэтому хорошо знал, что так просто его не отпустят, откупаться придется в любом случае.
— Поздно, мне уже никакая правда не нужна, — он сунул ей пятьдесят рублей, чтоб отвязалась. — Гадайте молодым, мне пора о душе подумать.
Сумма показалась цыганке смешной и даже обидной. Она еще крепче вцепилась в его ладонь и завела свою привычную песню.
— Глупый человек, ничего ты про себя не знаешь! Ты ведь еще всех нас переживешь: у тебя линия жизни как борозда от плуга — и захочешь, не соврешь. А какая встреча тебя ожидает, милок…
— Да знаю я, все знаю, — он раздраженно вырывался, но силы были не равны. — И про встречу, и про деньги, и про страстную любовь.
— Денег не вижу, врать не буду, — ответила та. — Но бабы-дуры из-за тебя едва не подерутся. Орать будут сильно, на весь двор.
— Вы бы хоть очки себе купили, иначе всю клиентуру растеряете, — сказал Петр Сергеевич.
— Это еще почему? — удивилась цыганка и несколько ослабила хватку.
— Ну, подумайте сами, какие бабы в моем возрасте?
И, воспользовавшись ее замешательством, он вырвал руку и пошел прочь.
— Ну, значит, не бабы, а бабки, — уточнила она ему вдогонку. — Какая разница, дорогой?
Проснулся он от вони. От чудовищной, дикой, непереносимой вони и сначала даже не понял, жив он или уже умер и, может быть, это преисподняя встречает его таким чудовищным, смердящим амбре. На восьмом десятке смерть может испугать лишь клинического атеиста или непроходимого глупца. Петр Сергеевич не был ни тем, ни другим. В разное время он по-разному представлял себе этот миг перехода в иное измерение и, казалось, был готов ко всему, но он мыслил глобально, а тут была жесткая конкретика
Ожидания его обманули. Он увидел низкий серый потолок, голую лампочку на шнуре, прикрытое пожелтевшей газетой окно. На тот свет это было совсем не похоже, и, следовательно, он жив и просто по неясной пока причине оказался в чьей-то чужой и незнакомой квартире.
“Тут есть кто-нибудь?” — позвал он и не узнал своего голоса.
Это была еще одна странность, не очень значительная, но все же жутковатая. Петр Сергеевич прислушался к своим ощущениям: сердце билось ритмично, дышалось легко, но как-то непривычно болела голова, во рту пересохло. И еще ему очень хотелось в туалет. Он отбросил в сторону грязное, засаленное одеяло, с трудом привстал, опустил ноги на пол, привычно пытаясь на ощупь найти шлепанцы. Господи, совсем голову потерял! Ну откуда в чужой квартире могут быть его шлепанцы?
На выщербленном линолеуме лежала циновка, а на ней подушка в серой наволочке с выцветшим фиолетовым штампом “Больница № 32”. Нет, то место, где он находился, больницей явно не было. К горлу опять подступил этот тошнотворный запах, поднял его с кровати и погнал по квартире. Комнат оказалось две, вход на кухню преграждал упавший мешок с картошкой.
“Трусы почему-то тоже чужие”, — подумал он, найдя наконец туалет.
Радость освобождения от выпитой накануне жидкости сменилась вдруг ощущением ирреальности происходящего. Во-первых, струя была как из садового шланга, что при его запущенной аденоме являлось полной фантастикой. Во-вторых, и сам шланг был явно… не его! Вспомнились муляжи из фильмов Тинто Брасса — вот такое же чрезмерное по величине, только менее гладкое и дурно пахнущее болталось у него между ног. Все еще находясь в ступоре, он открыл кран, чтобы вымыть руки, и вдруг с ужасом понял, что и руки не его. Это уже была не догадка, а осознание того, что с ним произошло нечто необъяснимое и страшное. Скорее всего, он действительно умер, но душа его вместо того, чтобы отправиться туда, куда ей положено — в ад или рай, — оказалась в чужом теле. То ли Бог недосмотрел, то ли дьявол пошутил, то ли сама заблудилась. Он долго и тупо рассматривал чужие ладони, чужие узловатые пальцы, чужую грязь под чужими ногтями, потом решительно поднял голову: из заляпанного мутного зеркала на него затравленно смотрело незнакомое чужое лицо.
