Шансы есть… полностью

– Верно, и я жалею, что ты об этом узнала. Смотри, что с тобой сделало это знание. Твое неведение было блаженством. Разве не помнишь, какой ты была счастливой?

А правда ли это? Была ли она счастлива? Если и да, счастье это было так давно, что теперь казалось чьим-то чужим.

– А как вообще мы можем быть уверены, что здесь есть хоть какая-то правда? Откуда газете из Данбери знать, что у моего отца был брат по имени Димитрий? Здесь говорится, что у него нет родственников, так кто им мог об этом рассказать? – Мать смотрела на нее, дожидаясь, когда до нее дойдет. – Ты.

– Больше никого не было.

– Ты сама написала некролог моего отца.

– Я ответила на их вопросы. А писали они.

– Ты им сказала, что он болел?

– Он и болел.

– Алкоголики не “болеют”.

– Да не был он алкоголиком.

– Хватит мне врать, Вив. У тебя даже концы с концами не сходятся. В тот день на газоне ты мне сама сказала, что он пьянчуга. Только что ты утверждала, что его уволили из клуба за то, что пил на работе.

– За это его и уволили, да.

Джейси потерла виски, стараясь как-то выровнять между собой те немногие факты, что стали ей известны. Ясно, что мать тщательно подбирает слова. Пускает в ход риторическую казуистику. Но для чего?

– Так спился он или не спился?

Улыбка, какой оделила ее мать, эта смесь изумления и стыда, останется у Джейси перед глазами еще очень и очень надолго, знала она.

– Странно, что ты так выразилась, – ответила Вив, – потому что в некотором смысле произошло именно это. Он допился до смерти – поперхнулся, когда пил воду из стакана.

– Ты столько врешь…

– Это называется мозжечковой атаксией. Прогрессирующая болезнь нервной системы – как рассеянный склероз. Со временем теряешь двигательные функции. Речь становится невнятной. Дергаются конечности. Выглядишь и говоришь, как пьяный. Вот что ты в тот день и видела на газоне.

– Но ты же сказала мне…

– Я помню, что́ я тебе говорила. Так, казалось, лучше всего.

– Для тебя.

– Для меня, для всех. Он не хотел, чтоб ты его таким видела.

– Вранье. Он приехал ко мне, а не к тебе.

– Он хотел, чтоб ты знала, что он существует, только и всего. Ладно, это правда – он действительно хотел тебя повидать… воспринять тебя. Но когда увидел, какой тебя ужас обуял, – понял, что это ошибка. Я знала, где он живет, поэтому поехала к нему, и он взял с меня слово никогда не говорить тебе правду. Сказал, что проще всего будет, если ты поверишь, будто он пьяница. А со временем вообще забудешь о его существовании.

– Да вот только я не забыла.

– Нет, не забыла – это уж точно.

– Ты у меня его украла.

– Ради твоего же блага.

– Я бы могла ему помочь.

– Нет. Ему б никто не помог.

– Я бы могла быть с ним. Утешать его.

– Не ври себе, девонька. Скверная это привычка. Поверь той, кто знает, о чем говорит.

От этого Джейси отмахнулась.

– А как ты вообще узнала, что он умер? Или мне придется поверить, что ты читала “Данбери ньюс-таймс”?

– Ничего я, разумеется, не читала. Мы кое-кого наняли, чтобы присматривал за ним, – твой отец и я. Мы с Доном. Нам не хотелось повторения того дня на газоне.

– Ну да. Боже упаси, чтоб я снова увидела своего отца.

– А кроме того, у него были расходы. Его состояние… ухудшалось. Работать он не мог. В конце ему нужно было… да почти что всё.

– Ты утверждаешь, что ты платила?

– Мы платили. Твой отец… Дон и я. Платили мы.

– Чего это ради Дону платить? Он же терпеть не мог Энди. Я в тот день видела, сколько ненависти у него в глазах.

– Ему и не хотелось. Его я заставила.

– Как?

– Просто. Сказала, что мне все известно.

В кухне вдруг закончился весь воздух.

– Что тебе известно?

Мать лишь смотрела на нее.

Джейси почувствовала, как ей крутит живот.

– Сколько ты уже знаешь?

– На это я тебе ответить не могу. Один день не знала, а другой – уже знала. Может, поняла в тот день на газоне. Увидела надежду у тебя во взгляде. Надежду на то, что Энди приедет и заберет тебя. У меня заберет, была первая же моя мысль, поскольку я знала, что ты меня презираешь. А потом я задумалась еще разок.

– Но ничего не сделала.

– Ну, точно я ж не знала ничего, правда?

– Ты только что сама сказала, что знала.

– Я убеждала себя, что это не может быть правдой. Заставила себя поверить, что это неправда.

– Неведение – блаженство.

– Так и есть, девонька, и не позволяй никому себе рассказывать, что это не так. Правда тебя освободит? Да не смеши меня.

В глубине коридора послышалось движение – отодвигали стулья, мужчины вставали.

Джейси чувствовала, как в глазах у нее набухают горячие слезы, но плакать отказывалась. Вместо этого она произнесла:

– Знаешь что, Вив? Никогда не думала, что скажу такое, но я хочу быть, как ты. Эгоисткой. Хочу срать на всех, кроме самой себя. Уметь делать такое, что умеешь ты, и никогда не страдать от последствий.

– Ты считаешь, я не страдаю?

– Может, и страдаешь, но недостаточно.

Они услышали, как открылась дверь и мужчины вышли в коридор.

– Твой черед, девонька. – Теперь мать улыбалась.

И вдруг Джейси поняла то, что до сих пор ускользало от нее, хотя она годами смотрела на это в упор.

– Господи, – произнесла она. – Ты его тоже ненавидишь, правда?