Шансы есть… полностью

– Ну и засранец. Зачем же ты вышла замуж за человека, способного на такой поступок?

Она не обратила внимания на его слова.

– Наконец ты заявился к полудню во вторник, готовый хоть сейчас в путь. Мама приготовила нам прекрасный обед, но ты сказал, что нам нужно ехать немедленно, если хотим добраться в Баффало дотемна. Одному богу известно, почему ты выбрал Баффало, но по твоим словам выходило, что если мы успеем доехать только до Олбэни, небо рухнет. Мы попрощались с моими родителями и уехали через полчаса после твоего приезда.

– И ты не заточила на меня зуб или как-то?

– Эй, а я тут при чем, балда? Это ж ты мне все время напоминаешь, каким мерзавцем был. – Но тут голос у нее смягчился. – Я в основном поездку вспоминаю.

Линкольн хмыкнул.

– Ну да. Все те “Мотели Шесть”. Никаких тебе “АК”[43]. И никакого секса.

– Лжем нашим родителям. Говорим им, что нам хватает денег на отдельные номера. Четвертачок на “Волшебные пальчики” – мотовство[44].

– Как в другой жизни.

– И еще одно ты удобно забываешь. Первоначально ты убеждал меня, что выходные на Виньярде – это вы с Тедди и Мики, и только. А потом, уже после того, как я с неохотой согласилась, оказалось, что там же будет и Джейси.

– Ее Тедди уговорил приехать, – ответил он, и память вдруг подставилась сама – бери не хочу.

– А, – произнесла она. – Вот это ты помнишь.

Она права, конечно. Память у него, если не подводит совсем, подозрительно избирательна.

– Так в чем же дело?

– Вот бы знать, – признался он. – В муках совести, должно быть. Мартин говорит, дом в Чилмарке, вероятно, сразу пойдет под снос.

– И у тебя чувство, что ты предаешь свою маму.

– Глупо, а?

– Нет. Ты скучаешь по ней. Не так много времени прошло. – Когда он не ответил, она спросила: – Мики-то нормально доехал?

– Вскоре после того, как я с тобой утром поговорил. Приехал со всеми запасами для “Кровавой Мэри”. Даже сельдерей прихватил.

– Хм, подумать только. Мики не меняется.

– Меня вообще-то Тедди волнует. У него опять эти припадки.

– Правда?

– Не так сильно, как раньше, но все равно.

– Помнишь, как в тот раз мы его в дурдоме навещали?

– Ты сочиняешь, правда?

– На предпоследнем курсе. Вскоре после того, как вы свои призывные номера узнали. Кажется, как раз на неделе заключительных экзаменов. У него случился срыв, и он лег в лазарет студгородка, а оттуда его перевели в Йель-Нью-Хейвен. Разве не помнишь, как ужасно он выглядел и только и делал, что повторял, до чего ему грустно?

Да, а один врач вывел Линкольна в коридор и спросил, поговаривал ли Тедди когда-нибудь о самоубийстве. Есть ли у него пистолет, способен ли раздобыть? Как же ему вообще удалось обо всем этом забыть?

– Скажи-ка мне, – спросил он, вдруг меняя передачу. – А ты когда-нибудь жалела, что не пошла в Стэнфорд?

– Но это же все равно, что жалеть о том, что мы вместе. О наших детях. Наших внуках.

– Мне следовало тебя убедить туда поехать. Неправильно было, что ты отказалась.

– Линкольн. – Снова это чувство – его имя из ее уст. Теперь оно выражало прощение.

– Что?

– Мне правда уже пора выезжать. Твой папа не знаменит своим терпением.

– Конечно, – ответил он. – Езжай.

Теперь настал ее черед помолчать.

– Я вполне уверена, что ты хотел провести те последние выходные на острове еще по одной причине, – сказала она, и Линкольн ощутил мрачное предчувствие. – Ты пытался решить.

– Что решить?

– Выбрать между мной и Джейси.

Вольфганг Амадей Мозер. Нелепое имя, нелепый человек.

В то первое лето, когда Линкольн вернулся домой в Данбар из колледжа Минерва, на отца он начал смотреть новыми глазами. Родители ждали его у выхода в город, и первая его мысль была: “Что это за шибздик рядом с моей матерью?” Отец отчего-то усох. Он болен? Но нет, при ближайшем рассмотрении выглядел он крепким и здоровым, злился и ярился как обычно, просто казался… меньше. Великаном-то он, конечно, не был никогда. Едва перейдя в старшие классы, Линкольн его уже перерос, однако то, что он уже смотрел на отца сверху вниз, отчего-то никак не запечатлелось. Почему он не заметил этого, когда приезжал домой на Рождество?

Конечно, это внезапное откровение, вероятно, в уме у Линкольна связалось с чем-то совершенно другим. Пока был маленький, в значимости отца он никогда не сомневался. Тот, в конце концов, не только владел долей рудника, на котором работала половина мужчин в городке, но и служил дьяконом церкви, отчего был незаменим для общины. Священники, градоначальники и президенты загородного клуба в Данбаре появлялись и исчезали, а В. А. Мозер оставался постоянен, и Линкольну, пока не уехал в колледж, никогда и в голову не приходило, что почитают отца не везде, что кое-кто считает его предвзятым и неуступчивым – той ветхозаветной фигурой, кого скорее боятся, нежели уважают, скорее терпят, чем любят. Однажды в то лето, шагая из магазина на Мейн-стрит, Линкольн нагнал двоих мужчин, увлеченных беседой.

– Он такой несгибаемый, – говорил один, – потому что у него кол в заднице.