Прабакер, обратившись к дрессировщикам, стал тараторить что-то на хинди, очень довольный, что играет такую заметную роль в разворачивающихся событиях. Те отвечали ему так же быстро, объясняя цель своего прихода. Я не многое понял из их объяснений, но люди, находящиеся поблизости, принялись хохотать. Медведю тем временем надоело стоять на задних лапах, он опустился на все четыре и стал обнюхивать мои ноги.
– Что они сказали?
– Они не хотят говорить, кто послал сообщение, Лин, – ответил Прабакер, подавив рвущийся из его груди смех. – Это большой секрет. Им дали приказ передать тебе сообщение, но не давать объяснений, зато сказать о подвохе.
– Да что это за подвох такой?
– Ты должен обняться с медведем.
– Что-что?
– Обняться с медведем. Ты должен обнять его и тесно прижаться к нему. Вот так. – Он обнял меня и прижал голову к моей груди.
Толпа приветствовала этот жест аплодисментами, дрессировщики одобрительно завопили, и даже медведь опять поднялся на задние лапы и изобразил что-то вроде джиги с притопыванием. Мой растерянный вид и явное отсутствие всякого энтузиазма с моей стороны развеселили публику еще больше.
– Ну уж нет, – покачал я головой.
– Да, Лин, да! – смеялся Прабакер.
– Да ты что, шутишь, что ли?
–
Он подошел к медведю и скомандовал что-то на хинди. Тот выпрямился во весь свой рост, и дрессировщик обнял его. Медведь тоже обнял его своими лапами и стал покачиваться вперед и назад. Через несколько секунд он расцепил свои объятия, и дрессировщик с сияющей улыбкой поклонился беснующейся от восторга публике.
– Я не стану этого делать, – сказал я.
– Лин, пожалуйста, обними медведя, – умолял меня Прабакер, давясь от смеха.
– У меня нет обыкновения обниматься с медведями.
– Ну, Лин! Ты разве не хочешь узнать это сообщение?
– Нет.
– Может быть, оно важное.
– Меня это не интересует.
– Может быть, тебе понравится обниматься с медведем.
– Не может.
– Ну хочешь, я обниму тебя еще раз для тренировки?
– Спасибо за предложение, но не стоит.
– Ну пожалуйста, Лин, обними медведя! – не сдавался Прабакер, призывая людей в толпе поддержать его.
К этому моменту возле моей хижины собралось уже несколько сотен человек; дети залезали на крыши окружающих домов с риском проломить их.
– Об-ни-ми! Об-ни-ми! – скандировала публика.
Посмотрев на смеющиеся лица окружающих, я понял, что деваться мне некуда. Сделав шаг вперед, я не без внутренней дрожи прижался к лохматой шерсти медведя Кано. Под шерстью он оказался удивительно мягким, почти пухлым. Но толстые передние лапы состояли из железных мускулов. Когда они сомкнулись на моей спине, я почувствовал их поистине нечеловеческую силу и понял, что значит быть абсолютно беспомощным.
В голове у меня промелькнула пугающая мысль: Кано может переломить мой позвоночник с такой же легкостью, с какой я ломаю карандаш. В утробе медведя, к которой я прижимался ухом, раздавалось урчание. Меня обволакивала смесь запахов мокрого мха, детского шерстяного одеяла и чего-то еще, напоминающего новые кожаные туфли. Совсем немного ощущался также резкий аммиачный запах, какой издает свежая кость, когда ее пилят. Шум толпы отодвинулся куда-то вдаль. Мне было тепло в объятиях Кано, который покачивался из стороны в сторону. Шерсть его оказалась мягкой, кожа под ней была в складках, как на загривке собаки. Утонув в этой шерсти, я покачивался вместе со зверем, и мне казалось, что я плыву, а может быть, плавно падаю с большой высоты, погружаясь в невыразимый покой и предвкушая блаженство.
Кто-то потряс меня за плечо, и я, очнувшись, увидел, что стою на коленях. Кано, выпустив меня из своих объятий, неторопливо ковылял прочь по проходу в сопровождении своих хозяев, толпы вопящих ребятишек и разъяренных собак.
– С тобой все в порядке, Линбаба?
– Да, все замечательно. Просто у меня, наверное, голова закружилась.
– Кано обнимал тебя очень хорошо, да? Вот сообщение тебе.
Я прошел в свою хижину и сел за столик, сооруженный из упаковочных ящиков. Внутри мятого конверта был лист такой же желтой бумаги с машинописным текстом на английском языке. Я подозревал, что его печатали профессиональные составители писем, обосновавшиеся на Писательской улице. Записка была от Абдуллы.
