Окна машины были открыты, но мы не ощущали никакого ветерка, медленно продвигаясь по закупоренной транспортом и пышущей жаром городской артерии. По дороге мы заехали к Карле домой, где я сменил свои джинсы и футболку на черные брюки строгого покроя, накрахмаленную белую рубашку и выходные туфли. Вдобавок и галстук повязал.
– Больше всего в данный момент мне хочется скинуть с себя эти тряпки, – проворчал я.
– Они тебе не нравятся? – спросила Карла со зловредным блеском в глазах.
– Ужасное ощущение. Все чешется сверху донизу.
– Ты привыкнешь к ним.
– Надеюсь, мы не разобьемся. Страшно даже представить, как будет выглядеть мой труп в этом облачении.
– Одежда смотрится на тебе очень хорошо.
– Поскорей бы уж все это закончилось.
– Сколько капризов из-за костюма! – промурлыкала она, изогнув губы в ухмылке. Ее акцент ужасно мне нравился и казался самым интересным в мире, он придавал каждому ее слову какую-то закругленную звонкость, от которой меня прямо в дрожь бросало. Речь ее была по-итальянски музыкальной, пронизанной американским юмором и мироощущением, по форме немецкой, а по окраске индийской. – Такая разборчивость говорит о суетности и чрезмерном тщеславии, знаешь ли.
– Я не разборчив, я просто терпеть не могу любые тряпки.
– Наоборот, ты очень любишь их, придаешь одежде слишком большое значение.
– Здрасте! У меня всей одежды-то – одна пара джинсов, пара ботинок, одна рубашка, две футболки и две набедренные повязки. Весь мой гардероб умещается на одном гвозде в моей хижине.
– Вот-вот. Ты придаешь одежде такое большое значение, что не можешь носить ничего, кроме нескольких вещей, которые кажутся тебе единственно достойными.
Я поворочал шеей в тесном неудобном воротнике.
– Вряд ли можно назвать эти вещи достойными, Карла. Кстати, почему это у тебя дома столько мужской одежды? Гораздо больше, чем у меня.
– Два последних парня, жившие со мной, позабыли в спешке.
– Так спешили, что даже одежду оставили?
– Да.
– Куда же, интересно, они так торопились?
– Один из них скрывался от полиции. Он нарушил столько законов, что вряд ли хочет, чтобы я рассказывала об этом.
– Ты его выгнала?
– Нет, – ответила она ровным тоном, в котором, однако, сквозило такое сожаление, что я не стал больше расспрашивать ее о нем.
– А другой? – спросил я.
– Тебе незачем это знать.
Мне очень хотелось это знать, но она решительно отвернулась, уставившись в окно, и было ясно, что настаивать бесполезно. Я слышал, что Карла жила когда-то с неким Ахмедом, афганцем. Подробностей мне не рассказывали, и я решил, что Карла рассталась с ним несколько лет назад. Весь последний год, с тех пор как мы познакомились, она жила одна, и только сейчас я понял, что мое впечатление о ней сложилось под влиянием этого факта. Вопреки ее заявлению, что она не любит одиночества, я считал ее одной из тех женщин, кто никогда не живет вместе с другими людьми – самое большее, позволяет остаться у нее на ночь.
Я смотрел на ее повернутый ко мне затылок, на кусочек профиля, на едва заметную грудь под зеленой шалью и на длинные тонкие пальцы, молитвенно сложенные на коленях, и не мог вообразить ее живущей с кем-либо. Завтрак вдвоем, голые спины, ванно-туалетные шумы, дрязги, домашние хлопоты полусемейной жизни – все это было не для нее. Мне легче было представить в такой обстановке ее приятеля Ахмеда, которого я в жизни не видел, а она в моем воображении всегда была одна и самодостаточна.
Минут пять мы сидели в молчании, только счетчик водителя отбивал свой ритм. Оранжевый флажок на приборной доске говорил о том, что водитель, подобно многим в Бомбее, родом из Уттар-Прадеша, большого густонаселенного штата на северо-востоке Индии. Мы медленно ползли в потоке транспорта, что позволяло ему сколько угодно разглядывать нас в зеркальце заднего вида. Он был явно заинтригован. Карла дала ему указания на беглом хинди, в подробностях объяснив, как подъехать ко Дворцу. Мы были иностранцами, но вели себя как местные. Он решил испытать нас.
– Гребаная толкучка! – пробормотал он на уличном хинди под нос себе самому, но глаза его при этом внимательно следили за нами. – У этого сраного города сегодня настоящий запор!
– Может, двадцать рупий послужат хорошим слабительным? – откликнулась Карла на таком же хинди. – У тебя что, почасовая оплата, приятель? Ты не можешь двигаться поживее?
– Слушаюсь, мисс! – в восторге откликнулся водитель по-английски и стал энергично протискиваться сквозь скопление транспорта.
– Так что же все-таки случилось с ним? – спросил я.
– С кем?
– С парнем, с которым ты жила и который не нарушал законов.
– Он умер, если тебе так уж надо это знать, – процедила сквозь зубы.
– А… от чего?
– Говорят, что отравился.
–
– Да, говорят, – вздохнула она и принялась разглядывать толпу на улице.
Мы помолчали несколько секунд, на большее меня не хватило.
– А… кому из них принадлежал прикид, что на мне? Нарушителю законов или умершему?
– Умершему.
– Ясно…
– Я купила костюм, чтобы похоронить его в нем.
– Вот блин!
– В чем дело? – резко повернулась она ко мне, нахмурившись.
