Я снял разорванную окровавленную рубашку и налил в ведро воды из глиняного кувшина. Стоя на специальной каменной площадке возле хижины, я умылся до пояса. Мимо меня прошли несколько соседей, одобрительно улыбаясь. Искусство умывания заключалось в том, чтобы не истратить ни одной лишней капли воды и не развести грязь. Я овладел этим искусством, как и сотней других вещей, благодаря которым я приобщился к жизни обитателей трущоб, полной любви и надежды, к их борьбе с судьбой.
– Хочешь чая? – спросил я Дидье, надевая чистую белую рубашку. – Мы можем сходить в чайную Кумара.
– Я только что выпил одну чашку, – ответил Прабакер. – Но ради дружбы можно выпить еще одну, не прав ли я?
В чайной Прабакер сел за столик вместе с нами. Чайная, сооруженная на месте пяти бывших хижин, была просторной, но сильно обветшала. Крыша была сложена из листов пластмассы; около одной из стен находился прилавок, переделанный из старого комода; скамейками для посетителей служили доски, уложенные на столбики кирпичей. Все это было заимствовано с соседней стройки. Кумар вел непрестанную войну с посетителями, стремившимися умыкнуть доски и кирпичи для собственных строительных нужд.
Кумар подошел к нам, чтобы лично принять заказ. Согласно установившемуся в трущобах этикету, чем больше человек зарабатывал, тем непригляднее он должен был выглядеть, и вид у Кумара был более расхристанным и оборванным, чем у беднейших из его клиентов. Он пододвинул нам вместо столика решетчатый упаковочный ящик, осмотрел его, критически прищурившись, смахнул пыль грязной промасленной тряпкой и сунул ее за пазуху.
– У кого действительно жуткий вид, так это у тебя, – сказал я Дидье, когда Кумар удалился, чтобы приготовить нам чай. – Не иначе как у тебя очередное любовное приключение.
Дидье усмехнулся, встряхнул черными кудрями и поднял руки ладонями кверху.
– Я очень устал, это верно, – вздохнул он с притворной, но очень правдоподобной жалостью к себе. – Ты даже представить не можешь, какие фантастические усилия требуются для того, чтобы совратить простого индийского человека. И чем он проще, тем труднее задача. Я просто из сил выбиваюсь, пытаясь обучить мошенничеству людей, у которых нет абсолютно никаких задатков для этого.
– Боюсь, научив их, ты сам себя накажешь, – обронил я.
– Ну, до этого еще далеко, – задумчиво протянул он. – А ты, друг мой, выглядишь замечательно. Правда, немножко не хватает… как бы это сказать? – лоска, какой придается человеку знанием света. И я пришел, чтобы заполнить этот пробел. Я сообщу тебе все последние новости и изложу все сплетни. Ты ведь знаешь разницу между новостью и сплетней, надеюсь? Новость сообщает тебе о том, чтó люди делали. А сплетня говорит, какое удовольствие они от этого получили.
Мы оба рассмеялись, но громче всех расхохотался Прабакер. Люди в чайной обернулись к нему с удивлением.
– Итак, с чего начать? Ага, знаю. Наступление Викрама на Летицию развивается с удивительной предсказуемостью. Если сначала она не выносила его…
– По-моему, «не выносила» – слишком сильное выражение и не соответствует действительности, – возразил я.
– Да, пожалуй, ты прав. Кого наша милая английская роза действительно не выносит, так это меня – уж это можно сказать со всей определенностью. А к Викраму она не испытывала столь горячих чувств. Наверное, можно сказать, что он ее раздражал.
– Да, это будет точнее, – согласился я.
–
Мы опять засмеялись, а Прабакер стал шлепать себя по ляжкам и ухать столь громогласно, что окружающие уставились на него в полном изумлении. Мы с Дидье тоже недоуменно посмотрели на него. Он отвечал нам проказливой улыбкой, но при этом стрелял глазами куда-то влево. Взглянув в том же направлении, я увидел Парвати, готовившую еду на кухне. Ее толстая черная коса была канатом, по которому мужчина мог взобраться на небеса. Ее маленькая фигурка – Парвати была крошечной, даже ниже Прабакера, – была его желанной целью. Ее глаза, обращенные на нас, полыхали черным огнем.
Но над головой Парвати полыхали глаза Нандиты, ее матери. Это была женщина внушительного вида, раза в три превосходившая своими габаритами каждую из двух дочерей. В ее гневном взгляде причудливо сочетались желание содрать с нас побольше и презрение к мужскому полу. Я улыбнулся ей и покачал головой. Ее ответная улыбка напоминала злобный оскал воинов народности маори, который они демонстрируют врагам для их устрашения.
– Последним подвигом Викрама, – продолжал Дидье, – было укрощение лошади, взятой напрокат на пляже Чаупатти, и исполнение верхом на ней серенады под окном Летиции на Марин-драйв.
– Это принесло ему успех?
