Чтобы разжать пальцы Назира, потребовались усилия трех человек. Он настолько замерз и выбился из сил, что не мог говорить. Рот его открывался и закрывался, но из горла раздавался лишь долгий прерывистый хрип. Двое моджахедов схватили его и поволокли в лагерь. Я стащил одежду с Кадера, открыв грудь в надежде вернуть его к жизни, но, потрогав тело, убедился, что кожа холодна как лед. Он был мертв уже много часов, вероятно больше суток, – совсем закоченел. Руки и ноги немного согнуты, пальцы сжаты, однако лицо под тонкой пеленой снега было безмятежным и чистым. Глаза и рот закрыты, словно он спал мирным сном: смерть так мало изменила его, что сердце отказывалось верить, что Кадера больше нет.
Когда Халед Ансари потряс меня за плечо, я словно очнулся ото сна, хотя знал, что бодрствую с того самого момента, когда часовые впервые подали сигнал тревоги. Я стоял на коленях в снегу рядом с телом Кадера, прижимая руками к груди его красивую голову, но совершенно не помнил, как я там очутился. Ахмеда Задеха унесли в лагерь. Мы с Халедом и Махмудом донесли тело Кадера, временами таща его волоком, до большой пещеры.
Я подошел к группе из трех человек, склонившихся над Ахмедом Задехом. Одежда алжирца затвердела на груди от замерзшей крови. Мы среза`ли ее по кусочкам, и, когда добрались до рваных кровавых ран на теле, он открыл глаза и посмотрел на нас.
– Я ранен, – сказал он по-французски, потом по-арабски и, наконец, по-английски.
– Да, дружище, – ответил я, встретив его взгляд, попытался улыбнуться, но губы словно застыли, улыбка получилась вымученной и вряд ли хоть немного его утешила.
Ран обнаружилось не меньше трех, впрочем сказать наверняка было трудно. Через живот шла ужасная открытая глубокая рана, по-видимому от осколков мины. Скорее всего, кусок металла застрял где-то около позвоночника. Раны зияли также в паху и на бедре. Трудно было оценить тяжесть повреждений, нанесенных его внутренним органам. Сильно пахло мочой и испражнениями. Просто чудо, что он еще не умер, но ему оставалось жить считаные часы, а то и минуты, и я был бессилен.
– Дела очень плохи?
– Да, дружище, – ответил я, и мой голос дрогнул – не смог справиться с собой. – Ничем не могу тебе помочь.
Как я теперь жалею, что сказал это! В списке сотен поступков, которые я совершил за всю мою грешную жизнь и о которых потом сожалел, и слов, которых не надо было произносить, этот приступ откровенности стоит в самом верху, на одном из первых мест. Я не учел, до какой степени привязывала Ахмеда к жизни надежда, что его спасут. А услышав мои слова, он словно провалился в черное озеро. Он резко побледнел, кожа, упругость которой поддерживало лишь напряжение воли, одрябла. Я хотел приготовить для него инъекцию морфия, но, понимая, что он умирает, не мог овладеть собой и оторвать от его руки свою.
Глаза раненого прояснились, и он обвел взглядом стены пещеры, словно видел их в первый раз. Махмуд и Халед стояли с одной стороны от него, я опустился на колени с другой. Он посмотрел на нас, его глаза вылезали из орбит от страха – то был беспредельный ужас человека, осознавшего, что Провидение отступилось от него и смерть уже внутри, расширяя свои владения, разбухая и заполняя принадлежащее ему некогда жизненное пространство. Это выражение лица я хорошо узнал в последующие недели и годы. Но тогда, в тот день, оно было для меня внове, и я почувствовал, как кожу черепа стягивает страх сродни тому, что испытывал он.
– Надо было брать ослов, – отрывисто сказал Ахмед.
– Что?
– Кадеру надо было использовать ослов. Я ему говорил с самого начала. Ты ведь слышал. Вы все меня слышали.
– Да, дружище.
– Ослы… для такой работы. Я вырос в горах. Я знаю горы.
– Да, дружище.
– Надо было брать ослов.
– Да, – повторил я, не зная, что еще сказать.
– Но он слишком горд, Кадер Хан. Он хотел почувствовать… момент… возвращение героя… для своего народа. Он хотел привести им лошадей… много прекрасных лошадей.
Он замолчал, задыхаясь; из раны в животе слышалось бурчание, перемещавшееся вверх, в область груди. Струйка темной жидкости, крови с желчью, стекала из носа и уголка рта. Но он, казалось, этого не замечал.
– Он повел нас на смерть только для того, чтобы подарить лошадей своему народу. Только для этого мы возвращались в Пакистан неверным, окольным путем. – Ахмед со стоном закрыл глаза, но очень быстро открыл их снова. – Если бы не эти лошади… мы бы пошли на восток, к границе, прямо к границе. Это было для него… предметом гордости, понимаете?
