Махмуд рассмеялся. Так редко можно было видеть, что он громко смеется, и я поймал себя на том, что улыбаюсь ему в ответ. Он сильно похудел за время нашей миссии – мы все исхудали. Кожа на лице, натянутая на высоких скулах и заостренном подбородке, была покрыта густой темной бородой. Глаза даже при холодном лунном свете казались шлифованной бронзой церковной чаши.
– Я стоял на улице в Бомбее, мы с моим другом улаживали какую-то проблему с паспортами. Вдруг на мое плечо легла чья-то рука. Оказалось – Абдулла. Сказал, что Кадер Хан хочет видеть меня. Едем к Кадеру в его машине, разговариваем – и вот я уже его человек.
– Почему он выбрал именно тебя? Что его заставило сделать это и почему ты сразу согласился работать на него?
Махмуд нахмурился, – казалось, ему впервые приходится обдумывать ответ на такой вопрос.
– Я был против шаха Пехлеви[151], – начал он. – САВАК, секретная полиция шаха, убила многих людей, а многих бросила в тюрьмы, где их пытали. Мои отец и мать были убиты в тюрьме за то, что боролись против шаха. Я тогда был маленьким мальчиком. Когда вырос, стал бороться против шаха. Дважды сидел в тюрьме. Два раза меня пытали, пропускали электричество через мое тело – было очень больно. Я сражался за революцию в Иране. Ее совершил аятолла Хомейни[152], он пришел к власти, а шах бежал в Америку. Но секретная полиция САВАК осталась на своем месте и теперь работает на Хомейни. Я опять попадаю в тюрьму, снова меня бьют и пытают электричеством. Те же люди, что и при шахе, точно те же тюремщики – только теперь они на службе у Хомейни. Все мои друзья погибли в тюрьме и на войне против Ирака, а я бежал оттуда и оказался в Бомбее. Занимался бизнесом на черном рынке вместе с другими иранцами. А потом Абдель Кадер-хан сделал меня одним из своих людей. За всю свою жизнь я встретил только одного большого человека. Это был Кадер. Теперь он мертв…
Махмуд с трудом выдавил последние слова, вытер слезы рукавом куртки.
Он говорил долго, и мы сильно замерзли, но все же мне хотелось расспросить его поподробнее. Мне надо было узнать все: заполнить пробелы между тем, что рассказывал Кадербхай, и теми секретами, что раскрыл мне Халед. Но в этот момент раздался пронзительно жалобный, полный ужаса вопль. Потом резко стих, словно нить звука была перерезана ножницами. Мы взглянули друг на друга и, повинуясь инстинкту, схватились за оружие.
– Сюда! – закричал Махмуд и побежал по скользкому талому снегу короткими осторожными, но быстрыми шагами.
Услышанный нами вопль привлек всеобщее внимание. Мимо нас пробежали Назир и Сулейман. Мы примчались к источнику звука одновременно с другими. И все застыли в молчании при виде Халеда Ансари, стоящего на коленях над телом Хабиба Абдур-Рахмана. Безумец лежал на спине. Он был мертв. Нож торчал в горле, которое каких-то несколько минут назад исторгало слова об удаче. Нож был всажен в шею и повернут точно так же, как сам Хабиб проделал это с нашими лошадьми и Сиддики. Но этот, воткнутый в грязное жилистое горло, как приток в русло реки, нож – мы не могли отвести от него глаз – не был ножом Хабиба. Мы все хорошо знали этот нож с характерной, вырезанной из рога ручкой. Видели его сто раз – то был нож Халеда.
Назир и Сулейман подхватили Халеда под руки и осторожно подняли его с коленей. В первое мгновение он не сопротивлялся, но потом, не обращая на них внимания, вновь опустился на колени рядом с Хабибом. Грудь мертвеца была укутана шалью
Халед встал, повернулся и пошел прочь. Когда он проходил мимо, я положил руку ему на плечо и пошел рядом с ним. Сзади раздался яростный вой: Джалалад бил труп Хабиба прикладом автомата. Я взглянул через плечо и успел в последний раз увидеть безумные глаза Хабиба, до того как приклад разнес его лицо вдребезги. Странный каприз жалостливого сердца: оно печалилось по Хабибу. Я сам не раз хотел убить его и знал, что рад видеть его мертвым, но сердце мое было переполнено скорбью, словно Хабиб был моим другом. «Он был учителем», – вдруг вспомнил я. Самый неуправляемый и опасный человек, которого я когда-либо знал, был учителем детей, маленьких детей. Я не мог избавиться от этой мысли, словно в тот момент это была единственная истина, которая что-то значила.
И когда Джалалада наконец оттащили, от трупа не осталось ничего: только кровь и снег, и волосы, и раздробленные кости там, где были жизнь и истерзанный рассудок.
Халед вернулся в пещеру. Он что-то бормотал по-арабски; глаза его, видевшие то, чего не видели другие, блестели, придавая изуродованному шрамом лицу какую-то пугающую решимость.
