Шантарам полностью

– Богатые тоже напуганы, – прибавил Прабакер. – Эти два парня, которым не повезло сегодня ночью, были богатые. Этот Сапна пишет свое имя английскими буквами, а не на хинди. Он образованный. Но вот кто написал это имя здесь, в этом месте? Тут все время люди, они работают и спят здесь, и никто из них не видел, как это написали. Какое-то образованное привидение! Так что, может, он и ненормальный, но соображает хорошо, раз сумел так напугать богачей.

– Все равно он магачудх, пагал! – в сердцах плюнул Джонни. – Ублюдок, сумасшедший! Он сущая напасть, этот Сапна, и напасть эта будет наша, потому что беднякам вроде нас ничего не разрешается иметь, кроме напастей.

– Давайте сменим тему, – предложил я, увидев, что Карла побледнела, а глаза ее стали большими – по-видимому, от страха. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, все в порядке, – быстро откликнулась она. – Наверное, этот подъемник все же подействовал на меня сильнее, чем я думала.

– Прошу прощения за неприятности, мисс Карла, – сочувственно нахмурился Прабакер. – Теперь мы будем говорить только о радостных вещах – не будем упоминать ни убийства, ни трупы, ни кровь, которая рекой залила весь дом…

– Вот именно, Прабакер, хватит этих подробностей, – осадил я его сердито.

Несколько молодых женщин подошли к нам, чтобы убрать банановые листья из-под съеденных блюд и раздали нам тарелки со сладким десертом. Они разглядывали Карлу с откровенным любопытством.

– У нее слишком худые ноги, – сказала одна из них на хинди. – Их видно через брюки.

– А ступни слишком большие, – добавила другая.

– А вот волосы у нее очень мягкие и красивые, черного индийского цвета.

– А глаза, как вонючий сорняк[65], – презрительно фыркнула первая.

– Вы поосторожнее, сестренки, – заметил я на том же языке, усмехнувшись. – Моя знакомая знает хинди и понимает все, что вы говорите.

Женщины восприняли мое замечание скептически, но смутились и стали переговариваться. Одна из них наклонилась к Карле и всмотрелась в ее лицо, а затем громко спросила, действительно ли она понимает их язык.

– Возможно, у меня слишком тонкие ноги и слишком большие ступни, – бегло ответила Карла на хинди, – но со слухом у меня все в порядке.

Женщины восторженно завизжали, столпились вокруг Карлы и уговорили ее перейти за их стол. Наблюдая за ней, я удивлялся, с какой непринужденностью она держится в их компании. Она была самой красивой женщиной из всех, что я встречал когда-либо. Это была красота пустыни на восходе солнца; я не мог отвести от нее глаз, меня охватывал трепет, я лишался дара речи и едва дышал.

Глядя на нее в этой Небесной деревне, я не мог простить себе, что так долго избегал встречи с ней. Меня поражало, что индийским девушкам так хочется прикоснуться к ней, погладить по волосам, взять за руку. Мне она представлялась замкнутой и чуть ли не холодной. А эти девушки, едва успев познакомиться, казалось, сблизились с ней теснее, чем я после целого года дружеских отношений. Я вспомнил быстрый импульсивный поцелуй, который она подарила мне в моей хижине, запах корицы и жасмина, исходивший от ее волос, ощущение ее губ, напоминающих сладкие виноградины, налившиеся соком под летним солнцем.

Подали чай, и я, взяв свой стакан, подошел к одному из больших оконных проемов, обращенных в сторону трущоб. Подо мной вплоть до самого залива расстилалось лоскутное одеяло из бесчисленных хижин. Узкие проходы, наполовину скрытые нависавшими над ними неровными крышами, казались скорее туннелями, нежели улочками. Тут и там поднимался легкий дымок от разожженных плит, и ленивый бриз, дувший в сторону моря, подхватывал его и разносил клочья над разбросанными по заливу рыбачьими лодками, ловившими рыбу в мутных прибрежных водах.

Дальше от берега, за трущобами, высились многоквартирные дома, в которых жили достаточно богатые люди. С моего наблюдательного пункта были видны роскошные сады с пальмами и вьющимися растениями на крышах домов, а на других крышах – миниатюрные хижины, принадлежащие прислуге богатых жильцов. На стенах домов, даже самых новых, разрослись грибки и плесень. Мне в последнее время стали казаться привлекательными распад и увядание, затронувшие даже самые величественные сооружения Бомбея, та печать упадка, какой было отмечено всякое блестящее начинание в этом городе.

– Да, вид красивый, – тихо произнесла подошедшая ко мне Карла.

– Иногда я прихожу сюда по ночам, когда все спят, а мне хочется побыть одному, – ответил я ей так же тихо. – Это одно из моих любимых мест.

Мы помолчали, наблюдая за воронами, кружившими над трущобами.

– А ты где любишь бывать в одиночестве?

– Я не люблю одиночества, – ответила она ровным тоном и, обернувшись ко мне, увидела выражение моего лица. – А в чем дело?