Шантарам полностью

Решающее мнение по этому вопросу высказал Сулейман. Он напомнил, что есть харам – действительно грех для мусульманина, но ещё больший грех – уморить себя до смерти, когда можно было бы употребить его в пищу. Мужчины решили, что мы сварим суп из гниющего мяса, прежде чем рассветёт. Затем, подкрепив свои силы, мы используем информацию Хабиба, чтобы с боем вырваться из горного плена.

В те долгие дни, когда мы прятались и ждали, лишённые тепла и горячей пищи, мы развлекали и поддерживали друг друга, рассказывая разные истории. Вот и в эту последнюю ночь после того, как было уже выслушано не одно повествование, вновь настал мой черёд. Несколько недель назад состоялся мой дебют: я поведал, как бежал из тюрьмы. Хотя моих товарищей шокировало признание, что я гуна, то есть грешник, и находился в заключении как преступник, рассказанное захватило их, и они задавали много вопросов, когда я закончил. Моя вторая история была посвящена «ночи убийц»: как мы с Абдуллой и Викрамом выследили нигерийских убийц, как сражались и победили их, а потом выставили из страны; как я охотился на Маурицио, который и был причиной всего этого, и избил его, даже хотел убить, но пощадил, о чём пожалел потом, когда он напал на Лизу Картер и вынудил Уллу убить его.

И эта история была воспринята с интересом, и когда Махмуд Мелбаф занял место рядом со мной, чтобы переводить мою третью историю, я гадал, что могло бы увлечь их. Я мысленно перелистывал список героев: в нём было множество мужчин и женщин, начиная с моей матери, чьё мужество и самопожертвование вдохновляли мои воспоминания. Но, когда я заговорил, обнаружил, что рассказываю о Прабакере. Слова непрошеными шли из глубин моего сердца и звучали как некая безрассудная молитва.

Я рассказал, как Прабакер ещё ребёнком покинул свой Эдем – деревню – и отправился в город; как он вернулся домой подростком вместе с диким уличным мальчишкой Раджу и другими друзьями, чтобы противостоять вооружённым бандитам; как Рукхмабаи, мать Прабакера, воодушевила деревенских мужчин; как юный Раджу палил из револьвера, идя навстречу хвастливому предводителю бандитов, пока тот не упал замертво; как любил Прабакер праздники, танцы и музыку; как он спас любимую женщину от эпидемии холеры и женился на ней; как умер на больничной койке, окружённый любовью скорбящих друзей и близких.

После того как Махмуд перевёл мои последние слова, наступила продолжительная тишина: слушатели осмысляли мой рассказ. Я пытался убедить себя, что они тронуты историей моего друга не меньше, чем я, но тут посыпались вопросы.

– Так сколько коз было у них в этой деревне? – спросил Сулейман с мрачным видом.

– Он хочет знать, сколько коз… – начал переводить Махмуд.

– Понял, понял, улыбнулся я. – Наверно, где-то около восьмидесяти, ну, может быть, сотня. Две-три козы в каждом дворе, но в некоторых было и шесть, и восемь.

Эта информация вызвала дискуссию, сопровождаемую гулом и жестикуляцией, более оживлённую и заинтересованную, чем любые политические и религиозные дебаты, периодически возникавшие среди моджахедов.

– Какого… цвета… были эти козы? – спросил Джалалад.

– Цвет, – объяснил Махмуд с серьёзным видом. – Он хочет знать цвет коз.

– Ну, они были коричневыми и белыми, и несколько чёрных.

– То были большие козы, как в Иране? – переводил Махмуд для Сулеймана. – Или тощие, как в Пакистане?

– Ну, наверно, такой величины, – предположил я, сделав руками соответствующий жест.

– Сколько молока, – спросил Назир, непроизвольно втянувшись в дискуссию, – получали они ежедневно от этих коз?

– Я… не могу себя считать экспертом по козам …

– Постарайся, – настаивал Назир. – Постарайся вспомнить.

– Проклятье… Это просто случайный проблеск во тьме памяти, но мне кажется, пару литров в день… – предположил я, беспомощно разведя руками.

– Этот твой друг… сколько он зарабатывал как таксист? – спросил Сулейман.

– У твоего друга были женщины до свадьбы? – поинтересовался Джалалад, вызвав всеобщий смех, – некоторые даже начали бросать в него камешки.

В таком же духе и продолжалось это собрание, затронув все интересовавшие его участников темы, пока наконец я, извинившись, не нашёл относительно защищённое место, откуда мог бы внимательно разглядывать затянутое пеленой, холодное, мглистое небо. Я пытался подавить страх, беспокойно шевелящийся в моём пустом брюхе и внезапно хватающий острыми когтями сердце, стиснутое, как в клетке, рёбрами.