– И теперь он беглый медведь, и назначена награда за его голову, или, может, за лапу – что удастся поймать.
– Кано в бегах?!
– Да. Его даже вывесили с надписью «Разыскивается».
–
– Его фотографию, – объяснял Джонни терпеливо. – Его сфотографировали вместе с дрессировщиками, когда его второй раз арестовали. А теперь они взяли эту фотографию и вывесили с объявлением о розыске.
– Да кто «они»?
– Правительство штата, Главное полицейское управление Махараштры, Управление пограничной службы и Департамент природоохранной политики.
– Боже всемогущий! Что же такое он наделал? Убил кого-нибудь?
– Нет, не убил. Произошла такая история. Природоохранный департамент завел новую политику, чтобы защищать танцующих медведей от жестокости. Они же не знают, что дрессировщики Кано так любят его – как их большого брата – и никогда не обидят, и что он тоже любит их. Политика есть политика. Эти природоохранные деятели поймали Кано и посадили в звериную тюрьму. И он ужасно плакал по своим синим дрессировщикам. А синие дрессировщики были снаружи тюрьмы и тоже плакали по нему. И два охранника из этой природоохранной политики очень расстроились из-за этого плача. Они пошли и стали бить синих дрессировщиков дубинками. Они здорово всыпали им. А Кано увидел, что его дрессировщиков бьют, и потерял все свое самообладание. Он сломал решетку и совершил побег из тюрьмы. А когда синие дрессировщики это увидели, это придало им сил, они побили этих природоохранных типов и убежали вместе с Кано. Теперь они прячутся в нашем джхопадпатти, как раз в том доме, где ты жил. И надо как-то вывезти их из города, чтобы их не поймали. Наша проблема – перевезти Кано из джхопадпатти в Нариман-пойнт. Там стоит грузовик, и водитель согласился увезти Кано и его дрессировщиков.
– М-да, задачка не из легких, – пробормотал я. – Если всюду развесили объявления об их розыске… Черт!
– Ты поможешь нам, Лин? Нам жалко этого медведя. Любовь – это очень особенная вещь. Раз у этих двух людей такая большая любовь – пусть даже к медведю, – то ее надо поддержать, правда?
– Так-то оно так…
– Ну так что? Ты поможешь?
– Ну разумеется, я буду рад помочь, если смогу. А ты, в свою очередь, не сделаешь одну вещь для меня?
– Конечно, Лин. Все, что хочешь.
– Достань, если получится, одно из этих объявлений о розыске с фотографией медведя и дрессировщиков, ладно? Я хотел бы сохранить его на память.
– На память?
– Да. Это долго объяснять… Не надо искать специально, просто, если увидишь, возьми для меня, ладно? У вас есть какие-нибудь идеи насчет спасения их?
Мы остановились возле трущоб. Закат погас, на побледневшем небе появились первые звездочки. Вопящие и бесчинствующие ватаги ребятишек стали разбредаться по своим хижинам, где дымыли в остывающем воздухе плитки, на которых готовили ужин.
– Нам пришла в голову идея, – говорил Джонни, пока мы быстро шли знакомыми закоулками, обмениваясь приветствиями со встречными, – что надо переодеть медведя в кого-нибудь другого, чтобы его не узнали.
– Не знаю… – протянул я с сомнением. – Он ведь очень большой, насколько я помню.
– Сначала мы надели на него шляпу и пиджак и прицепили к нему даже зонтик, чтобы он был похож на парня, работающего в конторе.
– Ну и как, был он похож на такого парня?
– Да не очень, – ответил Джонни совершенно серьезно. – Он был похож на медведя, на которого надели пиджак.
– Иди ты.
– Правда-правда. Так что теперь мы думаем надеть на него такую большую магометанскую одежду – ну, знаешь, какую носят в Афганистане. Она закрывает все туловище, и в ней только несколько дырок, чтобы высунуть голову, смотреть и дышать.
– Бурка?
– Вот-вот. Ребята пошли на Мохаммед Али-роуд, чтобы купить самую большую бурку, какая там есть. Они должны были уже… Ага! Они вернулись. Теперь мы можем примерить бурку на медведя и посмотреть, что получится.
Мы подошли к группе людей, стоявших около хижины, в которой я жил и работал почти два года. Среди них было человек десять мужчин, столько же женщин и детей. И хотя я покинул джхопадпатти, убежденный, что не смогу больше жить здесь, меня всегда охватывали приятные воспоминания, когда я видел маленькую скромную лачугу. Она приводила в ужас иностранцев, которых я изредка приводил сюда, и даже некоторых индийцев, навещавших меня, – Кавиту, Викрама. Им казалось невероятным, что я добровольно прожил здесь столько времени. Они не знали, что всякий раз, попадая сюда, я испытывал желание махнуть на все рукой и отдаться течению бедной и непритязательной, но зато пронизанной любовью и уважением жизни, слиться с морем человеческих сердец. Они не могли понять меня, когда я говорил о чистоте жизни в трущобах – они видели вокруг только грязь и убожество. Но им не довелось
