В этот момент кто-то потянул меня за рукав, и, обернувшись, я увидел призрак, состоявший из гигантской улыбки с прикрепленным к ней маленьким человечком. Я заключил призрак в объятия, а затем, наклонившись, коснулся его ноги, как в Индии принято приветствовать отца и мать. Это был Кишан, отец Прабакера. Он объяснил, что они с Рукхмабаи приехали в город, чтобы отдохнуть и повидать Парвати.
– Ай-яй-яй, Шантарам! – упрекнул он меня, когда я обратился к нему на хинди. – Ты разве забыл свой прекрасный маратхи?
– Прости, отец! – рассмеялся я, тут же перейдя на маратхи. – Я так рад тебя видеть, что сам не знаю, что говорю. А где Рукхмабаи?
– Пошли! – сказал он и, взяв меня за руку, как маленького мальчика, повел закоулками.
Мы подошли к группе хижин, окружавших чайную Кумара. Среди них была и моя. Перед хижинами стояли Джонни Сигар, Джитендра, Казим Али Хусейн и жена Джозефа Мария.
– А мы как раз вспоминали тебя! – воскликнул Джонни, когда я поздоровался со всеми. – Мы говорили о том, что твоя хижина опять освободилась, а также о пожаре, который был в тот день, когда ты переехал сюда. Это был большой пожар, да?
– Да, – согласился я, вспомнив Раджу и других, погибших в огне.
– Шантарам! – прозвучал сварливый голос у меня за спиной. – Ты стал такой важной персоной, что даже не хочешь поздороваться со своей необразованной деревенской мамой?
Я поспешно обернулся и хотел коснуться ноги Рукхмабаи, но она не позволила мне сделать это и протянула обе руки. Она постарела, и ее ласковая улыбка была печальной. Горе посеребрило черную гриву ее волос. Когда-то я видел, как они упали, словно умирающая тень, но теперь они снова отрастали, становились длинными. Сколотые на затылке, они вздымались густой волной, как символ живой надежды.
Рядом с ней стояла женщина в белом платье вдовы и с ней маленький мальчик. Парвати с сыном. Он вцепился ручонками в ее сари, чтобы не упасть. Поздоровавшись с Парвати, я посмотрел на мальчика, и челюсть у меня чуть не отвалилась. Я обратил изумленный взгляд к окружающим, и они закивали мне с таким же изумлением. Малыш был точной копией Прабакера, человека, которого мы любили больше всех на свете. Он улыбнулся мне, и это была все та же огромная, объемлющая весь мир улыбка на маленьком абсолютно круглом лице.
–
Парвати кивнула, я протянул малышу руки, и он охотно пошел ко мне.
– Как его зовут? – спросил я, подняв мальчика в воздух и любуясь его улыбкой.
– Прабу, – ответила Парвати. – Мы назвали его Прабакером.
– Прабу, – велела внуку Рукхмабаи, – поцелуй дядю Шантарама.
Мальчик быстро поцеловал меня в щеку и затем импульсивно обхватил за шею и стиснул ее своими крошечными ручками. Я тоже обнял его и прижал к сердцу.
– А знаешь, Шанту, – сказал Кишан, похлопав себя по животику и заполнив улыбкой весь мир, – твой дом свободен. Мы все здесь. Ты можешь сегодня переночевать с нами.
Джонни Сигар ухмыльнулся мне. Полная луна отражалась в его глазах, а сильные белые зубы мерцали, как жемчуг.
– Но только учти, – сказал он, – если ты останешься, то сегодня вечером соберется народ отпраздновать это событие, а утром ты увидишь перед своей хижиной дли-и-инную очередь пациентов.
Я отдал малыша Парвати и провел рукой по лицу и волосам. Глядя на окружающих, слушая поднимающуюся со всех сторон дышащую, смеющуюся, не сдающуюся музыку трущоб, я вспомнил одно из любимых изречений Кадербхая, которое он повторял мне не раз: «Каждый удар человеческого сердца – это целая вселенная возможностей». И мне показалось, что теперь я до конца усвоил смысл, заложенный в этой фразе. Он хотел внушить мне, что воля каждого человека способна преобразить его судьбу. Я всегда считал судьбу чем-то данным раз и навсегда, закрепленным за человеком с рождения, таким же неизменным, как звездный круговорот. Но неожиданно я понял, что жизнь на самом деле гораздо причудливее и прекраснее. Истина в том, что в каких бы обстоятельствах ты ни оказался, каким бы счастливым или несчастным ты ни был, ты можешь полностью изменить свою жизнь одной мыслью или одним поступком, если они исполнены любви.
– Боюсь, что я отвык спать на земле, – ответил я, улыбаясь Рукхмабаи.
– Я дам тебе свою кровать, – предложил Кишан.
– Нет, ни в коем случае! – запротестовал я.
– Да, обязательно! – настаивал Кишан и, взяв свою койку, стоявшую у стены их хижины, перенес ее к моей. Я хотел помешать ему, но Джонни, Джитендра и все прочие стали бороться со мной, заставляя подчиниться, и наш смех улетел в растворяющую время вечность моря.
