А во вторник в деревню с работы пришли все мужчины, и спать мне удалось уйти только ближе к полуночи, а уж как Надюхе пришлось отдуваться, я вообще не представляю. Но уже в среду ажиотаж несколько схлынул и жизнь вернулась в привычную колею. Почти вернулась: после уроков Надька попросила меня остаться ненадолго и, посадив меня перед собой и подперев щеку рукой, она меня с какой-то тоскливой интонацией в голосе спросила:
— Ну что, Вова, мы теперь будем делать-то? Полушубок новый и чулки — это, конечно, здорово, но ведь теперь в деревне все на меня и на тебя так смотрят…
— Нормально смотрят, завидуют потихоньку, но и уважают. А мы этим уважением воспользуемся.
— И как?
— Как-как… Пока никак, а вот когда снег растает…
— Это нескоро.
— Это скоро. А пока он не растаял, ты, как директор школы, выбей для школы отдельный приусадебный участок. Раз тебе сам товарищ Сталин благодарность объявил, то в районе в этом тебе не откажут. А мы весной на участке… то есть школьники все на участке всякого посадят много, на следующую зиму будет чем детей подкормить. Да и летом — если детей на звездочки разбить по пять человек и каждой звездочке поручить кабачковую башню выстроить…
— Да, это будет неплохо, а то на школу еды и вовсе не выделяют.
— И вот еще что, сейчас выковырянных везде расселяют (этим словом в деревнях, не заморачиваясь яыковыми изысками, называли эвакуированных), так, думаю, и к нам кого-то привезут. Причем с детьми привезут.
— И их придется в школу зачислять⁈– с непритворным испугом спросила директор нашей деревенской школы. — у нас же со следующего года из детсада еще…
— И из детсада тоже, причем там будет сдвоенный выпуск.
— Какой?
— Матери совсем тяжело сейчас, будем в школу забирать и восьмилеток, и семилеток. А может, и шестилеток тоже.
— Вов, не надо меня запугивать, у нас столько детей просто посадить будет некуда.
— В избе этой — да некуда. Поэтому мы весной начнем строить новую школу. И учителей новых найдем, а ты будешь уже настоящим директором. Я тебе кнут сделаю, будешь нерадивых учителей им подгонять…
— Шутишь?
— Конечно шучу: я кнуты делать не умею, готовый возьму у деда Ивана. Но вот все остальное я серьезно сказал. И учти: пока все помнят о большом Сталинском спасибо, ты можешь школу нашу вообще хоть в семилетку превратить, и не воспользоваться таким случаем будет в корне неправильно.
— Ага, а строить ее из чего?
— Ока встала, сейчас торфа на санях много навозят. Налепим кирпичей, обожжем в ямах — тетки тебе помогут. Цемент… можно же и на извести стены класть, стекло я сделаю, а деревяшки у нас каждый умеет. Так что новую школу мы просто выстроим.
— Все у тебя просто…
— Не всё. А дальше будет еще не проще, но мы же победим!
— Это ты про войну?
— И в войне победим тоже, но уже не мы. А мы для победителей сделаем так, чтобы им домой было не стыдно возвращаться.
— Тем, кто вернется…
— Да. А еще мы постараемся сделать так, чтобы им очень хотелось вернуться, чтобы все они знали, что их здесь очень ждут…
Думаю, по всей стране оставшиеся женщины очень ждали возвращения своих мужей, отцов и сыновей, но война слишком часто разбивает надежды и ожидания. В начале февраля ожидания разбились и в нашем доме: на дядю Николая пришла похоронка…
Война — войной, но людям все рано нужно жить. И нужно где-то жить, а с этим — учитывая, сколько народу попало под эвакуацию — было очень напряженно. К трем новым заводам в Ворсме выстроили сразу шесть многоквартирных домов, и в них рабочим (не всем, но самым опытным) даже квартиры выделили, но ведь и эвакуированным тоже где-то жить требовалось, и квартиры эти превратились в коммуналки. Никто по этому поводу не роптал, все понимали, что страна воюет и для победы нужно чем-то поступиться, но проблемы такая ситуация вызывала довольно серьезные. И главным образом потому, что приезжие менталитет имели вообще другой, слишком уж «городской». Не такой, как в Нижнем, а вообще другой, и для жителей Ворсмы и окрестностей очень странный — и на бытовом уровне эти отличия приводили к конфликтам. Были конфликты и не бытовые, но с ними городское руководство разобралось очень быстро: десяток семей «выковырянных» просто выслали из города дальше куда-то (и не думаю, что на курорты) — это случилось сразу после того, как некоторые товарищи нажаловались в обком партии на то, что их женам не выдали продуктовые и вещевые карточки. Ну да, не выдали: постановлением облсовета «иждивенческие» карточки выдавались только на детей до двенадцати лет, инвалидам и лицам старше шестидесяти пяти — а «безработным» женам карточки не полагались. Но их двух с лишним десятков семей эвакуированных из Ленинграда рабочих к январю сорок второго на какую-то работу устроилось всего пятеро женщин. Остальные решили, что «им вакансии не подходят» — а с вакансиями для людей без какой-либо квалификации было, конечно, грустно. Да и с запрашиваемой квалификацией: ну не было в Ворсме десятка вакансий библиотекарей, и даже одной вакансии театрального критика не было!
