Граждане, братья, Друг народа умер, не оставив даже на что похоронить его; нация оплатила его похороны. На его могиле можно прочесть слова, которые написали парижане и которые не сотрутся никогда: "Марат, Друг народа, убитый врагами народа"».
Обращение, адресованное не столько поклонникам Марата, сколько тем, кто скептически относился к «передовым идеям» Друга народа, а в нем самом видел прежде всего подстрекателя к кровавым погромам и апологета доносительства, разослали по всем секциям, всем фронтам и всем рассыпанным по стране отделениям Якобинского клуба. Используя случай, прозорливые составители обращения превозносили Марата за его умение превратить донос в проявление гражданской добродетели. Ибо донос станет главным орудием грядущего Террора.
Памяти Марата посвящали песни, гимны, кантаты, стихи, где прославляли деяния Марата и проклинали его убийц:
В посвященных Марату стихах, которые часто распевали на мотив популярных в то время мелодий, убийцей Друга народа нередко выступала не «фурия», не «женщина-чудовище», а «черные силы» заговорщиков — роялистов, жирондистов, федералистов. Многим по-прежнему не верилось, что удар Марату нанесла слабая женщина, и не по зову мести или подстрекаемая фракционерами, а из самых чистых, республиканских побуждений. По словам Луи Блана, Шарлотта Корде оказалась самой знаменитой из всех учеников и последователей Марата, ибо она довела его теорию «пятисот голов ради спасения пятисот тысяч» до логического конца — «до убийства самого учителя из-за проповедуемых им принципов»! Ведь сказав в суде: «Я убила одного, чтобы спасти сто тысяч», она, сама того не подозревая, выразила доктрину Марата! И провозглашая величие Марата и ничтожество Шарлотты Корде, якобинцы стремились затушевать это сходство принципов убийцы и жертвы, затушевать жертвенный характер поступка Шарлотты Корде, приписав его влиянию заговорщиков-жирондистов или роялистов. Тем более что «заговорщики» были живы и, обвинив их в подстрекательстве к убийству Марата, правящая партия получала еще один веский повод отправить их на гильотину. Многие парижане поддерживали такое решение:
«Бриссо, это чудовище, на чьей совести кровь миллиона человек, Бриссо, заставивший нас объявить войну, все еще дышит! — возмущались газеты якобинского толка. — Голова Бриссо, как и головы остальных депутатов-клятвопреступников, должны пасть от меча закона!»
Пока Шарлотта находилась в пути в Париж, Конвент по предложению Сен-Жюста постановил считать изменниками отечества исключенных из состава Конвента депутатов, в число которых, как известно, вошли и те, кто нашел пристанище в Кане. Марат и Шарлотта Корде погибли раньше, чем взошли на эшафот жирондисты и их друзья. Ускорила ли смерть Марата их гибель? С одной стороны, церемонии воздаяния почестей праху Марата на время отвлекли внимание нации от всех прочих дел. С другой — народ хотел отомстить тем, кто, по его мнению, направил кинжал Корде в грудь его друга. Якобинцы обвинили Жиронду в измене, заговоре, развертывании федералистской пропаганды против Парижа, попытке реставрировать монархию, желании истребить половину Конвента. Семьдесят три жирондиста из числа членов Конвента мужественно подписали протест против ареста своих лидеров, подставив, таким образом, собственные головы под топор гильотины. Извещенный об этом Робеспьер решил не придавать преступного значения этому благородному человеческому порыву и не наказывать подписавшихся. Но впоследствии, когда протест был найден в бумагах Деперре, о подписантах вспомнили и отправили на эшафот. Всего за лето и осень 1793 года казнили 178 человек, отмеченных клеймом «жирондист».
Обвинения, сформулированные Сен-Жюстом в его речи, носили ярко выраженный пропагандистский характер: тайный сговор с роялистами, заговор против республики… Такие же обвинения в свое время выдвигали и жирондисты, пытаясь свалить Робеспьера и Гору. Якобинцы обвиняли жирондистов в федерализме, стремлении расчленить страну, а жирондисты винили монтаньяров в намерении установить диктатуру. Якобинцы пришли к диктатуре. Жирондисты попытались организовать сопротивление провинций диктатуре якобинского Конвента, но потерпели неудачу, ибо в то время любое сопротивление парижской революционной власти быстро приобретало белую, монархическую окраску[104]. Возвращения Старого порядка не хотели большинство французов, поэтому любая партия, желавшая утвердиться у власти, принималась пугать народ роялистскими заговорами.
