«Дорогая моя подруга, я была к Вам несправедлива, жалуясь на Вашу лень, в то время как Вы лежали, страдая от ветряной оспы, а потому не могли мне писать. Надеюсь, сейчас Вы уже в добром здравии и болезнь не оставила следа на Вашем милом лице. Обещайте, что, если Вас вновь посетит болезнь, Вы сразу сообщите мне об этом, ибо пребывать в неведении об участи своих друзей для меня мучительнее всего. Вы спрашиваете, какие у меня новости. Сейчас, на мой взгляд, в городе не происходит ничего; все, кто имели душу чувствительную, уехали; Ваши проклятия постепенно возымели действие, и если улицы еще не заросли травой, то только потому, что время еще не настало. Семья Фодоа[41] уехала, следом за ними отправили кое-какую принадлежавшую им мебель. Всеобщее запустение внушает нам спокойствие, ибо, чем меньше в городе останется народу, тем меньше вероятность мятежа. Будь моя воля, я бы всех отправила в Руан, но не потому, что на душе у меня тревожно, а чтобы быть с Вами, чтобы воспользоваться Вашими уроками. Ведь я, дорогая моя, тотчас бы попросила Вас давать мне уроки английского и итальянского, и уверена, под Вашим руководством я бы стала быстро делать успехи. Моя тетушка, мадам де Бретвиль, благодарит Вас за добрые пожелания; самочувствие ее не улучшается, хотя она и не питает страха перед грядущими событиями. Передайте мадам Луайе ее искреннюю признательность и заверения в самой нежной дружбе; ей очень не хватает вас обеих, однако мы обе убеждены, что Вы больше не вернетесь в город, который столь заслуженно вызывает у Вас презрение. На днях уехал мой брат, пополнив число странствующих рыцарей; возможно, они встретят по дороге ветряные мельницы. Наши знаменитые аристократы полагают, что им удастся без боя победоносно вступить во Францию, но я так не думаю, ибо нация располагает могущественным войском… Словом, я в тревоге: какая участь ожидает нас? Ужасающий деспотизм; а если удастся вновь поработить народ, мы снова окажемся между Харибдой и Сциллой, и нам снова придется страдать. Как видишь, дорогая моя подруга, я, сама того не желая, вновь пишу дневник, ибо все эти жалобы бессмысленны, и ни к чему не ведут, тем более что начинается карнавал. Еще одна печальная новость: я потеряла Ваше письмо, а вместе с ним и Ваш точный адрес; если мое послание до Вас дойдет, немедленно сообщите мне об этом. Мадам Мальмонте вместе с мадам Малерб уехали в деревню, и я даже не знаю, к кому обратиться, чтобы узнать Ваш адрес, поэтому письмо не подписываю. Ибо если оно попадет в чужие руки, мне бы не хотелось, чтобы посторонний знал имя автора этих корявых строк…
Несколько дней письмо лежало без движения, ибо все ожидали событий, и я вместе со всеми, чтобы потом рассказать Вам о них; но ничего не произошло, несмотря на карнавал, которого, впрочем, совершенно незаметно, ибо ношение масок запрещено; полагаю, Вы найдете это справедливым. Передайте мои изъявления признательности мадам Луайе. Прощайте, душа моя».
Карнавал в городе, действительно, происходил без масок. Помимо красных колпаков, которыми давно уже щеголяли санкюлоты и те, кто старались им подражать, в моду входили трехцветные кокарды, после 5 июля 1792 года ставшие обязательными для мужчин, а после 3 апреля 1793-го — и для женщин тоже. Под триколором, сменившим в сентябре 1790 года белое королевское знамя, по улицам Кана маршировали отряды, объединившие бывших членов местной Национальной гвардии, которых аристократы пренебрежительно называли «каработами»[42] (carabot по-французски означает грабитель, злоумышленник). Девизом отрядов каработов стал прозрачный ребус — «Законы или», а далее, вместо слов, мертвая голова. Они носили черные повязки на рукавах, где серебром поблескивал пиратский череп со скрещенными костями.
