Я слышу это по его дыханию – медленному и ровному.
Я чувствую это по напряжению ее тела, пока он припадает к моей руке, беря у меня ровно столько крови, сколько необходимо ему, чтобы выжить.
И хотя часть моего сознания признательна ему за сдержанность, за его осторожность, другая – глубинная – часть моего естества желает, чтобы он сбросил цепи, которыми сковал себя, чтобы он просто дал себе волю.
Я не знаю, откуда во мне берется это желание, и не подвергаю его сомнению – только не сейчас, когда я тону в волне наших общих эмоций.
– Хадсон, – шепчу я, потому что не могу не произнести его имени. Оно бурлит в моей крови, пронзает мою душу, создает связь между нами, к которой я, кажется, не готова, но которой я внезапно начинаю отчаянно жаждать всем своим существом.
При звуке своего имени он поднимает голову, и его взгляд встречается с моим. В нем чувствуются отстраненность, тактичная дистанция, и на мгновение мне начинает казаться, что я неправильно его поняла. Что все эти эмоции, бурлящие во мне, принадлежат только мне самой. Но чем дольше мы смотрим в глаза друг другу, тем яснее я осознаю, что его отстраненность – лишь маска. Под ней скрывается отчаянная внутренняя потребность, такая же, как та, которая в эту минуту терзает и меня.
Глаза Хадсона, глядящие в мои, темнеют, и он перестает пить мою кровь и начинает отстраняться.
Но еще слишком рано. Он еще не готов, и – что бы он там ни думал – не готова и я сама. Так что вместо того, чтобы позволить ему перестать, я протягиваю руку и кладу ее ему на голову.
Он замирает, и в его глазах, прикованных к моим глазам, появляется вопрос. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение – всего лишь на мгновение – позволяю ему увидеть все то, что пылает во мне. Хорошее. Плохое. Боль и исцеление.
Хадсон рычит и начинает по-настоящему пить мою кровь – так, как он ее еще не пил.
Жадно, изо всех сил. Он пьет, и пьет, и пьет.
И я не мешаю ему. Нет, я показываю ему, что хочу этого, запустив руку ему в волосы и побуждая его выпить побольше. Выпить столько, сколько ему нужно, сколько он хочет. И он это делает.
Я не знаю, что это значит, и сейчас мне, по правде сказать, все равно. Мне хватает ума, чтобы понимать, что я не всегда буду мыслить так, как теперь. Рано или поздно я снова начну беспокоиться, сомневаться, сожалеть. Но в эту минуту я буду просто касаться его и позволять ему брать то, что мне так отчаянно хочется ему дать.
Глава 62 Ямочки и кудряшки
Наконец насытившись, Хадсон осторожно отстраняется.
– Ты не…
– Со мной все в порядке, – перебиваю его я, потому что это правда. По большей части. А той части меня, которая чувствует себя немного странно и неуверенно после того, что между нами произошло, придется подождать. Отчасти потому, что я вымотана, а отчасти потому, что это сработало. Хадсон выглядит намного лучше, чем прежде.
Его лицо больше не кажется серым, дыхание больше не затруднено, и его лицо уже не выглядит осунувшимся. К нему вернулась его безупречность. Его манера двигаться тоже пришла в норму. В его походке больше нет скованности, нет заминок. Все его движения стали быстрыми, плавными.
Он видит, что я смотрю на него, и поднимает одну идеально вылепленную бровь.
– Тебе больше не удастся притворяться, будто я не нравлюсь тебе, – говорит он мне.
– А кто сказал, что я притворяюсь? – парирую я, но без особого пыла. – Возможно, я просто предпочитаю, чтобы мои спарринг-партнеры не теряли своей силы – и своей способности соображать.
Хадсон просто смеется, доставая из рюкзака мою недопитую бутылку воды:
– Тебе надо попить воды, – говорит он мне.
– Мне надо не пить воду, а искать ее и найти, – отвечаю я, беря бутылку. – Но это может подождать до завтрашнего утра.
– Ты не можешь ждать до завтра, чтобы попить. – Он протягивает мне батончик с мюсли. – И чтобы поесть. Нельзя допустить, чтобы у тебя упал уровень сахара в крови.
– Ты говоришь как медсестра на мобильной станции донорства крови, которая, бывало, заезжала в мою старшую школу в Сан-Диего. – Я улыбаюсь, но беру батончик с мюсли, потому что мне хочется есть. И потому, что его совет кажется мне полезным. Нам совсем ни к чему, чтобы бледность, слабость и шаткость, от которых избавился Хадсон, прицепились ко мне.
Доев батончик, я ложусь на одеяло, пока Хадсон разводит маленький костерок в передней части пещеры при помощи кристалла из рюкзака и щепок, которые я собрала раньше. Может, предложить, чтобы каждый из нас воспользовался своим одеялом? Но мне не очень-то хочется заворачиваться в эту штуку как мумия, чтобы не испачкаться землей. К тому же немного смешно делать вид, будто последние два дня мы не спали в одной кровати. От пары ночей вреда не будет.
Но когда Хадсон укладывается на землю рядом со мной, я чувствую себя не так, как в последние две ночи. Совсем не так.
Я пытаюсь уверить себя, что это пустяки, что ничего не изменилось. Но я не настолько настроена на самообман, чтобы мне это удалось. Все изменилось, хотела я того или нет.
