«Шартрская школа» — словосочетание, хорошо известное в истории философии и литературы, фактически синоним «Ренессанса XII века». Это не институт, а скорее несколько поколений интеллектуалов, объединенных общими литературно-философскими интересами, литературное братство. Единство стиля мышления, основанное во многом на общих литературных интересах и общей поэтике, указывает на то, что важнейшие тексты Шартра следует представить вместе, под принятым в истории культуры наименованием «Шартрская школа», даже если формально каждый текст представляет собой отдельный памятник. Авторы, выбранные для настоящего издания, принадлежат к числу лучших латинистов, классиков литературы своего времени и одновременно новаторов в области философии. Тексты переведены с латыни по последним критическим изданиям. На русском языке некоторые из них выходили фрагментарно, за исключением «Трактата о шести днях творения», исправленного для данного издания. Комментарий учитывает современное состояние знаний о Шартрской школе, философии и литературе XII в. в целом. В подготовке издания принимали участие медиевисты Воскобойников Олег Сергеевич, кандидат исторических наук, доктор Высшей школы социальных наук (Париж), профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник Лаборатории медиевистических исследований НИУ ВШЭ, ординарный профессор Высшей школы экономики; Шмараков Роман Львович, доктор филологических наук, доцент кафедры сравнительного литературоведения и лингвистики НИУ ВШЭ (петербургский кампус); Соколов Павел Валерьевич, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института гуманитарных историко-теоретических исследований имени А.В. Полетаева (ИГИТИ) НИУ ВШЭ, доцент Школы философии НИУ ВШЭ.Для широкого круга читателей.
Издание подготовил
О. С. ВОСКОБОЙНИКОВ
1. Красноречие, как говорит Туллий[1] в начале «Риторики», без мудрости вредно, мудрость же без красноречия, пусть и немного, но все же полезна, а вкупе с ним полезна в высшей степени, поэтому заблуждаются те, кто, отвергнув полезное и не вредное, предаются вредному и бесполезному. Они словно разрывают узы брака Меркурия и Филологии[2], заботливо приготовленного Добродетелью и Аполлоном и одобренного сонмом богов; вечно правя мечи, они избегают боя. Знаем мы, что многие, прозвавшись учителями, и сами таковы, и других заклинают так поступать. 2. Ничего не смысля в философии, стыдясь признаться, что чего-то не знают, и почивая на собственном невежестве, своим неосторожным слушателям они объявляют ненужным все, что им самим неведомо. Впрочем, «что странного», как говорит Теренций, «что женщина бесстыдно поступает так»?[3] Поэтому, отвергнув их бесстыдство, мы решили кое-что рассказать о философии, чтобы в меру сил принести пользу любящим ее, не любящих же побудить к любви[4]. 3. Начав с первопричины вещей, мы доведем повествование до человека, уделив ему особое внимание, и до начала разговора просим: если в трактате найдется что-то несовершенное, отнесите это на счет человеческого несовершенства и не порицайте за недостатки то, что есть здесь полезного. За одно плохо сказанное так же не стоит порицать доброе, как и восхвалять плохое за одно доброе слово. Случается ведь, что бодрствует Терсит, а Улисс дремлет: «Впрочем в столь длинном труде иногда не вздремнуть невозможно![5]» Так что, заведя разговор о философии, выясним для начала, что она собой представляет.
4. Философия есть правильное постижение того, что существует и не видимо, и того, что существует и видимо[6]. Существует и кажется не существующим бестелесное, поскольку чувство ни на что не способно вне подлежащей материи. Существует и кажется существующим телесное, будь у него божественное или бренное тело. Тела подвластны чувству. Раз философия занимается и тем и другим, поговорим об обоих, начав с существующего, но не видимого: таковы Творец, душа мира, демоны, души людей. 5. Поскольку Творец стоит на первом месте (ведь все получают существование от него, он же — ни от кого), начнем с него. Но святые говорят, что в совершенстве постичь Бога в этой жизни невозможно[7], поэтому покажем сначала, что значит постичь что-либо в совершенстве — тогда станет очевидным, почему Творец в совершенстве не может быть познан в этой жизни.
Относительно всякой вещи задается одиннадцать вопросов: есть ли она, что она собой представляет, сколько ее, для чего она, какова она, что делает, какое действие испытывает на себе, где она находится, каким образом она пребывает в этом месте, когда она существует и чем обладает[8]. Познать что-либо в совершенстве означает знать о нем все эти одиннадцать пунктов. Но зная наверное, что Бог есть, мы не понимаем в совершенстве, что Он есть. Количество Его, наполняющего все и вся, превосходит узость нашего сердца; Его отношение не в состоянии объяснить человеческая мудрость; качества Его она не охватывает; бесчисленных языков не хватит, чтобы описать Его деяния; воздействие на Него происходит не по воле действующего, но по соизволению Желающего; где Он, сущий над всем? — посреди всего, цельно и нераздельно; как Он, невместимый, пребывает в месте; время Его, сущего прежде всякого века; чем обладает Он, держащий все на ладони — все это никто не может с точностью описать. Получается, что Он нам не совсем неведом, ведь мы знаем, что Он есть, но и не ведом в совершенстве, ибо мы не знаем о нем всего вышеназванного.
