Когда поправился он после тяжкого своего ранения и не менее тяжкой операции, Ольга Александровна Шатрова велела мужу устроить его у себя на какую-нибудь работу полегче. "Засыпкой?" - "Нет, засыпкой ему нельзя: мучная пыль, вредность..." Шатров взял его писарем. И тоже нахвалиться не мог: честен безупречно, с народом - умеет, быстр и сообразителен, Константину брат, не Семену!
Иной раз, довольнешенек, хвалился: "Я давно говорил: все дело - в подборе людей! По уезду только то и слышишь: там - сожгли; туда воинскую команду поставили для охраны; у Башкина - забастовки, на самого - покушались! А у меня, в добрый час сказать, тишь да гладь!"
...На балкончике главного здания Костя постоял всего один какой-нибудь миг. Володю у стенда он, по-видимому, не успел и заметить. А Володя тем временем раздумал и ему говорить. "Да что я - маленький, что ли? Неужели я сам не могу этого человека выследить да и отучить его от этих... художеств?! Не справлюсь один - Костя мне поможет!
И человека этого он уследил!
Это был... - сердце у него зашлось кровью! - Егор Иванович Любцов! И, ошеломленный, подавленный, Володя не посмел даже подойти к своему стенду, пока инвалид с удивительной, словно бы привычной, ловкостью наклеивал свои, совсем другие столбцы поверх столбцов "Русского слова". И что же делать теперь?! Володя уже успел привыкнуть к этому человеку, он особо из всех выделял и чтил Егора Иваныча: герой и жертва войны. Георгиевский солдатский крест навесил ему при обходе госпиталя, где отняли Егору Иванычу ногу, сам генерал Брусилов - за отвагу, проявленную в боях под Львовом. Да неужели же этот человек хочет того же, к чему призывают народ эти ужасные большевики: заключить с германцами мир - мир без всякой победы, и это - после стольких жертв?!
И в полном смятении чувств, в горестном своем недоумении, Володя решил, что лучше всего, а уж для заблудшего Егора Иваныча заведомо и безопаснее, если обо всем, само собой разумеется, под великим секретом, рассказать Константину и с ним посоветоваться.
Так он и сделал.
Костя был на ночной вахте в крупчатном корпусе, наверху, возле вальцов, когда Володя взошел к нему.
Так бывало нередко. И Константин обрадовался: он ждал его. Володя все ему рассказал. Тот слушал молча. Когда же Володя кончил, Константин Ермаков, ни слова не говоря, поднялся и первым делом опустил наглухо крышку над лестничным входом, хотя и без того нельзя было бы подслушать их негромкого разговора из-за того непрерывного и равномерного гуда, шума и хлеста, перебиваемого ритмичным звяком и щелканьем, какими заполнен был весь турбинно-крупчатный корпус.
Недаром же и Матвей Матвеевич Кедров, по совету всех ближайших своих помощников - и Ермакова Константина, и Ермакова Степана, и Егора Ивановича, - признал, что нет и не может быть лучшего, чем здесь, безопаснейшего места для довольно-таки изрядной, хотя и подвижной, подпольной типографии, которая и размещена была здесь, в турбинно-крупчатном корпусе главной мельницы Шатрова!
- А теперь, Володенька, друг мой, давай поговорим!
Сказав это, Константин взял дружески-ласково Володину руку, слегка потрепал ее и глубоко-глубоко заглянул ему в глаза:
- Только вперед скажи мне, Володя: в е р и ш ь ты мне? Веришь во всем?
- Во всем. Во всем верю, Константин Кондратьич! - Володя ответил истово и почему-то - что случалось лишь изредка, на народе, - назвал его по имени и отчеству, как старшего над собой, а не Костенькой, как всегда.
- Тогда слушай! Спрошу - отвечай. Только отвечай прямо, искренне, по всей своей совести. А ты спросишь - и я тебе отвечу так же. Согласен?
- Да.
- Для начала скажи мне: хотел бы ты, чтобы Егора Иваныча за это дело арестовали, упрятали в тюрьму... а там, может быть, и под расстрел бы поставили?! Да, да, не перебивай: под расстрел! Ты сам знаешь из газет, что вот-вот могут смертную казнь объявить и в тылу! К тому идет...
Володя ответил в пылкой тревоге и как бы даже в неком негодовании: что вот о нем - и кто же? - его друг может подумать, что он посмел бы хоть какое-нибудь зло причинить Егору Ивановичу, когда он - герой, когда он кровь проливал за отечество!
- Ясно. Ну, тогда, значит, об этом деле - молчок. Раз и навсегда. Ничего не видал ты, ничего не слыхал!
- Понял.
- А теперь отвечай мне: зачем это он, кровь проливавший за отечество, самим Брусиловым награжденный за подвиг боевой, за отвагу, чего ради он теперь против войны восстает?
Володя начал было ответ, смутился, но, вспомнив, что обещал отвечать Константину прямо и искренне, сказал, вздохнув:
- Думаю, что он... верит, что большевики... правы...
- Так... А ты как думаешь?
- Я думаю, что - нет. Не правы. Германия первая на нас напала. Если не победим их, немцев, - Россия погибла! Нас поработят. Разорвут ее на части: и немцы, и австрийцы, и турки...
И, словно бы продолжая этот его перечень, Костя сказал ему в голос:
- ...и англичане, и американцы, и японцы, и французы!
- Почему?! Они с нами - союзники!
