Невольно улыбаясь на его выговор, Володя заметил: чех как-то особенно мягко произнес ж и в слове "Жижка", а слово л ю б о в ь напротив, с забавной твердостью: лубов. Заторопившись, он делал иной раз диковинные ударения в русских словах. Длинные слова зачастую оказывались у него как бы разломленными на части - каждое со своим ударением.
И все же они вполне понимали один другого и прекрасно договорились.
Чех сказал, дружески коснувшись Володиного локтя:
- Зачем вы, пан Владимир, уходили от меня? Я хлопал смычком по окну, абы вы шел до нас: я желал, абы вы слушал мою гудбу.
- А я думал: потому вы постучали, что нельзя.
- О-о! То - моя хибичка!.. (ошибочка). Просим за одпущение.
Иржи был смущен до крайности.
Ласково и решительно взял он потом Володю под руку и пригласил войти в общежитие. Сказал, что будет играть для "пана Владимира" самые лучшие вещи.
Пока шли через двор, Володя успел спросить:
- Скажите, пожалуйста, как вас звать по отчеству?
- У нас не зовут по отци. Толко - Иржи. То йе - Юрий, русски.
- И вы не зовите меня пан Владимир. Просто Володя.
- Так, так... добже, добже: Володья!
Мальчик улыбнулся забавному выговору своего имени, но ничего не сказал об этом, а только спросил:
- А что значит фамилия ваша - Прохазка? Ее можно перевести на наш язык?
Чех лукаво глянул на него:
- Можно. Русски сказать: прогулка.
И оба рассмеялись.
Когда они вошли с ним в комнату с четырьмя солдатскими, строго заправленными кроватями, то двое товарищей Иржи тотчас же быстро, по-военному, вскочили и, одернувшись, вытянулись.
Третий, чье место было в дальнем от входа углу, стоял возле своей койки, у прикроватного столика, и лишь обернулся на вошедших.
Володя сказал: "Здравствуйте!" - и снял свою гимназическую, синюю, с белым кантом и серебряным значком, фуражку. И кто-то тотчас же - мягко, и бережно - взял ее из его руки, подойдя сзади, и уж слышно было, как слегка стукнул козырек фуражки о полку. Не успел обернуться, сказать "спасибо", а уж совлекают с плеч и шинель - все таким же мягко-настойчивым движением гостеприимства.
Наскоро, левой рукой успел он кое-как пригладить непокорный вихор. Стоял смущенный. Сильно билось сердце.
Иржи стал знакомить его с товарищами.
Тот, кто снимал с Володи шинель, был смуглый, темноволосый и румяный крепыш-кругляшок с веселым взглядом и словно бы застывшей на его здоровом лице улыбкой, лукавой и добродушной. У него даже ямочки виднелись на тугих щеках и на подбородке. Он был тщательно выбрит, и только под самым носом рыжеватыми комочками торчали у него корешки усов. Одет он был во френч и брюки-галифе, заправленные в белые щегольские бурки. Весь был словно на пружинах. Двигался проворно и бесшумно.
Любезнейше склонив перед гостем напомаженную до лоска голову с тонзуркою розовой плешинки на затылке, он представился по-чешски:
- Доволтэ, абих сэ представил. Ймэнуйи сэ Ян Пшеничка. (Позвольте представиться. Меня зовут Ян Пшеничка.)
Перевода не потребовалось. Да и чего ж тут было не понять? "Пшеничка... Странные какие у этих чехов фамилии!.."
А у второго чеха так даже и фамилия была Чех: Ярослав Чех. Этот просто, без всяких поклонов назвал себя, сопровождая слова свои мужественным, но явно сдерживаемым в своей силе рукопожатием. Володя это явственно ощутил: "Боится, как бы я не ойкнул... Что я, девчонка, что ли?!"
Лицо Ярослава Чеха дышало строгой, мужественной, пожалуй, даже излишне суровом красотой. Это впечатление усиливал немигающий, пристальный взгляд больших, светлых, с льдяным отсветом, спокойных глаз под широко разнесенными, тонкими бровями. Он выбрит был тщательно, до мраморной гладкости, и, может быть, оттого от обнаженных очертаний его крупной, крутого угла челюсти, от сжатых губ и даже от легкого, но четко выраженного желобочка над верхней губой веяло собранностью, решимостью. И только вот лоб своей ровной обширностью, под боковым зачесом редеющих светло-русых волос ослаблял это впечатление: профессору такой лоб - не солдату!
Ярослав Чех был высокого роста, могуче-стройный, тонок в поясе, и оттого обтянутые тесной солдатской защиткой округлые бугры плечевых мышц, казалось, отяжеляли его стан. Кроме Пшенички, все остальные чехи общежития одеты были, как русские солдаты, только без погонов.
Рядом с Ярославом Чехом Иржи Прохазка казался хрупким юношей. Однако чувствовалось, что здесь, в этом общежитии четверых, именно он, Иржи, был главным: приказывал. Вот и сейчас он бросил вполголоса какое-то чешское слово - Володя не разобрал какое, - и Ян Пшеничка уж застилал белой скатертью небольшой столик возле окна и звенел чайной посудой.
Но Володя решительно отказался от чая:
- Нет, нет, спасибо!.. Мне нельзя, нельзя никак: у нас обед скоро.
Иржи не настаивал. Он понял. Улыбнулся лукаво и сказал:
- Поньял, поньял: маминка? Нелзя портит хуть, то ест, по-нашему, чешски, апэтит?
Володя смущенно кивнул головой.
Четвертого обитателя комнаты звали Микулаш Сокол. Он, когда Иржи Прохазка назвал его, почему-то не подошел к Володе с рукопожатием, а лишь приветствовал его поклоном.
