Щенки Земли полностью

— Конечно, вы правы, но нам для самоосознания важно разли­чать друг друга. Поэтому мы пытаемся путем разделения функций расщепить единую личность Бриджетты на три отдельные. Самая младшая всегда носит имя Бриджетт, потому что это не так инте­ресно.

— Самая младшая?

— Младшая — это та, которая последней вышла из передатчика. Вы же понимаете, как это получается, не так ли? Передатчик создает что-то вроде эха. Так вот я — то эхо, которое звучит здесь всего неделю. Джет, которая была Бриджетт до меня, живет здесь уже четыре месяца. А Бриди — совсем старуха. Вы ее увидите, она пепельная брюнетка и ходит в старом лабораторном халате. Вы не представляете, как сильно одежда определяет поведение.

— А ваш муж — тоже не один?

— Его двое, но мы решили представить вчера вам по одному экземпляру нас, чтобы не усложнять ситуацию. Бернар — всегда Бернар. Он не дает себе труда дифференцировать свои личности, как делаем мы. Он настолько самодостаточен, что ничто не может поколебать его представление о себе. Скажите, капитан, а какой я вам нравлюсь больше — блондинкой или шатенкой?

Хэнзард потряс головой, словно пытаясь стряхнуть с лица паути­ну. Ему было непросто привыкнуть к столь резким переходам в разговоре.

— Вы,— произнес он, пытаясь связать две части ее монолога,— на минуту заставили меня поверить, что вы действительно разные девушки, но ваша последняя фраза вас выдала.

— Не сердитесь, капитан, но так трудно все время придержи­ваться своей роли. Даже у Золушки случались минуты, когда стар­шие сестры уезжали… Ой, как вы быстро все съели! Хотите еще?

— Пока нет.

— Тогда — идемте со мной. Бернар хочет с вами поговорить.

Последнее сильно напоминало забытую школьную сцену, когда учительница ведет тебя в кабинет директора. Хэнзард шел, разду­мывая, в чем он успел провиниться. Остановившись на пороге ка­бинета, он склонил голову и начал:

— Не могу выразить, насколько я благодарен за ваше гостепри­имство, доктор Па…

— Раз не можете, то и не пытайтесь, мистер Хэнзард. Обратите внимание

— я не пользуюсь вашим воинским званием, потому что считаю, что такое оскорбление было бы обидно для вас. Мой опыт общения с военными организациями: американскими, восточногер­манскими, а до этого — Третьего Рейха, был в целом крайне негати­вен. Вы можете обращаться ко мне столь же неформально. Я всегда ощущал, что в Америке слово “доктор” имеет оскорбительный отте­нок, когда оно относится к человеку, не принадлежащему к медицине. Например, доктор Стрейнджлав или доктор Франкенштейн.

— Я постараюсь не забывать этого, сэр. И поверьте, я не хотел проявить неучтивость.

— Сколько вам лет, мистер Хэнзард?

— Тридцать восемь.

— Женаты?

— Разведен.

— Замечательно. Вы как раз подходящего возраста для моей Бриджетты. Ей двадцать семь.

— В каком смысле — подходящего возраста для вашей Бриджет­ты?

— Вот это вопрос! — оба Пановских хором рассмеялись. Затем, указывая на своего двойника, Пановский в камилавке сказал: — Вы что, не видите его седые космы? А его ввалившуюся грудь? Вы не понимаете, что этот старик парализован от ног до пояса?

— Бернар, не городи ерунды,— сказал двойник.

— Пожалуйста, не забывай, Бернар, что этот спектакль мой,— сказал Пановский, указывая на камилавку.— Так что позволь мне прибегать к небольшим поэтическим преувеличениям. Так на чем я остановился?.. Да, от ног до пояса. Разве вы не видите меня в инвалидном кресле? И вы еще спрашиваете, “для чего” вы нужны моей жене? Неужто вы настолько наивны, милейший капитан?

— Н-не совсем…— пробормотал Хэнзард, смущенно переводя взгляд с одного Пановского на другого и обратно.

— Или, может быть, хотя ваша совесть позволяет вам убивать людей и даже нажать кнопку, которая уничтожит всю землю, тем не менее у вас настолько могучие моральные устои, что они не позволяют немного развлечь девочку?

— Возможно, вас это удивит, доктор, но некоторые из военных действительно обладают крепкими моральными устоями.

— А вот тут он тебя, Бернар, разделал как маленького,— сказал Пановский без камилавки.

— Если вы, мистер Хэнзард, имеете какие-то возражения, будьте добры изложить их.

— Как бы высоко я не ценил достоинства вашей жены…

— Точнее, моих жен. В настоящий момент здесь три женщины, претендующие на это звание.

— Как бы ни были они красивы, они — ваши жены, сэр. Я не являюсь сторонником… э-э… разврата. В любом случае, я не могу иметь какие бы то ни было отношения с законной супругой другого мужчины.

— Это правда, капитан? — оба старых джентльмена подались вперед в креслах.— Простите, это что, ваше искреннее возражение?

— Возможно, есть и другие причины, хотя и одного этого, как мне кажется, вполне достаточно для подобного решения. И, кстати, на каком основании вы сомневаетесь в моей искренности?

— Спроси его, Бернар, не католик ли он,— подсказал Пановский без камилавки.

— Бернар, если ты хочешь сам вести этот разговор, то я отдам тебе мою камилавку. Или — прекрати вмешиваться. Хотя я и сам собирался задать этот вопрос. Ну так как, капитан?